Мой муж злодей - Алиса Вишня

Фаларион хмурится, и упрямо склоняет голову.

— Пожалуйста, Энсли! — говорю умоляюще — Прошу тебя! Давай, их отпустим!

— Отпустим? — переспрашивает Фаларион и ржет.

Отсмеявшись, хватает меня за руку, и отводит в сторону.

— Я не буду их убивать или пытать, если ты против! — говорит Энсли в пол-голоса — При условии, что ты будешь меня слушаться, и делать, что я скажу!

Делать что скажет? Он же будет надо мной издеваться!

— Решай! — произносит муж — Я жду!

Или станет мучить эту девочку и ее отца...

— Хорошо! Согласна! — тихо говорю я.

— Будешь подчиняться?

— Да!

— Запомни свои слова! Малейшее неповиновение — и я велю этих разбойников запытать до смерти! Понятно?

— Да!

С довольным лицом Энсли отходит от меня, и командует, показывая на старика и девчушку:

— Отправьте их в поместье! В темницу, под замок!

— И врача мужчине! — вклиниваюсь — Пусть руку сломанную лечит!

Удивительно, но Энсли не возражает.

— Что с лошадьми? — спрашивает он у Виттона.

— Кучер еще не вернулся! — докладывает Айк.

— Ждать не будем! — сообщает Фаларион — Лошадь для миледи!

Боже! Лошадь! Не умею ездить верхом!

Глава 9

Муж оглядывает меня, и добавляет:

— И ее служанке коня! Пусть возьмет все необходимое, чтобы привести госпожу в порядок!

Таня кланяется, и торопится в лес, к карете.

А мне подводят лошадь.

— Садись, что стоишь? — недовольно вопрошает Энсли.

— Я ... не могу! — отступаю, понимая — только что дав обещание слушаться, сразу его нарушаю.

— Боишься? — усмехается и Фаларион, и добавляет — Зря! Они не злопамятные. Уже простили отраву в конюшне.

Отрицательно трясу головой.

— Черт! Не хочу опаздывать! — ругается муж, обнимает меня за талию, поднимает, — легко, словно пушинку — и сажает на своего коня.

От его стремительных действий захватывает дух, но я не успеваю испугаться или вскрикнуть. Муж тоже садится на лошадь, сзади за мной, прижавшись телом к моей спине, берет поводья, и пускает коня рысью. Успеваю только ухватиться за гриву, чтобы не упасть.

Энсли посадил меня в седло боком. И правильно сделал, потому что я в платье и без белья. Но неудобно все равно — приходится отворачиваться, чтобы не видеть лицо мужа. Смотреть на него не хочется.

Фаларион гонит коня не быстро, и страх от езды верхом скоро проходит. Понимаю, что не упаду — нахожусь между рук Энсли, держащих поводья.

Но, встречный ветер, довольно сильный и холодный, треплет волосы, и покрывает кожу мурашками. Прижаться бы к мужу, так теплее, но я стараюсь держаться подальше, насколько возможно.

Краем глаза вижу лицо Энсли — возбуждение мужа от сражения с разбойниками прошло, он совершенно спокоен.

Еще замечаю, что за нами следуют несколько всадников, и Таня, которая тоже на лошади. Вот ведь, служанка умеет ездить верхом, а я нет!

От напряженной позы и холода тело болит и дервенеет. Ерзаю по седлу, устраиваясь удобнее, и упираюсь бедром в пах мужа. Быстро отодвигаюсь.

Вскоре становится совсем невмоготу — терплю из последних сил, понимая, что придется просить Фалариона остановится, чтобы сеть поудобнее.

Но вдруг я замечаю, что мы уже в столице, в Гренвилле. Стук копыт нашей лошади по брусчатке сменился с глухого уханья проселочной дороги на отчетливый, частый стук. Узкие средневековые улицы, зажатые между домами, пахнут сыростью, дымом из печных труб и свежеиспеченным хлебом. По обеим сторонам теснятся красные кирпичные дома, одно- и двухэтажные, с потемневшими от времени и копоти стенами и островерхими черепичными крышами. В окнах с мутными стеклами в свинцовых переплетах мелькают любопытные лица горожан. Наше появление заставляет прохожих почтительно расступаться, а уличных торговцев, выкрикивавших цены на свой товар, — на миг умолкать.

Значит, скоро прибудем во дворец, и можно еще потерпеть эту тряску.

Прибываем – въезжаем в широкие массивные ворота из черненого дуба, окованные железом, на которых красуется герб Империи – золотой лев, изрыгающий пламя. Стражники в сверкающих на солнце стальных кирасах и алых плащах, сжимая в руках длинные алебарды, с грохотом распахивают перед нами створки. Мы оказываемся на огромной площади, вымощенной гладкими плитами серого гранита, которая раскинулась перед двухэтажным дворцом Императора Дариуса.

Дворец, сложенный из белого камня, кажется легким и воздушным, несмотря на свои размеры, благодаря высоким стрельчатым окнам, изящным башенкам с позолоченными флюгерами и множеству резных арок.

Энсли, высокий и широкоплечий, спрыгивает на камни плаца с легкостью хищника. Он протягивает мне руку. Делать нечего, приходится слезать в его объятия. Хочу немедленно отстраниться, но онемевшие, от долгой дороги, ноги не держат, и я падаю на мужа, как мешок с картошкой. Он даже не пошатнулся, лишь крепче сжал меня. Я утыкаюсь носом в его камзол, вдыхая запах кожи, дорожной пыли и чего-то неуловимо мужского, терпкого, как лесные травы. Понимаю – если он меня отпустит, я просто свалюсь. Стою, прижавшись к его сильному, твердому телу и уцепившись за широкие плечи. И он стоит, держа меня за талию горячими руками.

Подбегает Таня, шустрая и свежая, как огурец с грядки.

— Госпожа, я тут! — докладывает она, улыбаясь во весь рот.

Муж убирает руки, и отстраняется. Я слегка пошатываюсь, но стою, не падаю.

— Приведи миледи в порядок! — велит Энсли служанке, его голос ровен и холоден, как сталь его клинка. Таня с готовностью достает из холщовой сумки щетку с ручкой из резной кости и серебряное зеркальце. Она принимается приглаживать мои волосы, бормоча:

— Это ж надо, как разбойники обнаглели! Даже на карету милорда генерала напали! Не побоялись!

— Это месть! — произносит Энсли — После нападения на принцессу Камилу мои люди уничтожили целый отряд этих мерзавцев! Выжившие решили отомстить. И могли бы, если бы стрелы попали в цель.

И смотрит на меня. Изумляюсь:

— Я была целью?

Фаларион кивает:

— Да! Как моя супруга! В этом и состоял план мести — убить жену, если меня самого не получится.

Глупые разбойники! Чуть не погубили, не зная, что мужу на мою жизнь все равно!

Таня сует зеркальце, отвлекая от печальных мыслей. В маленьком круге отполированного серебра я вижу свое лицо. Средневековая косметика – белила на щеках, тонкая линия сурьмы на веках и кармин на губах – хоть и дерьмовая, но стойкая: не