О Богах и золоте - Дженьюари Белл
Только гребаная паутина и грязь.
— Тьфу, — стону я, морщась, когда вытаскиваю особенно липкую паутину из волос. — Отлично. Просто отлично.
Низкий, скрежещущий звук эхом разносится по каменному коридору.
Я замираю, холодок бежит по спине.
— Такая циничная, — говорит глубокий голос, достаточно близко, чтобы разобрать идеально, и достаточно далеко, чтобы я понятия не имела, откуда он исходит.
Волосы на затылке встают дыбом, и я вздрагиваю.
Я кручу головой, пригибаясь, пытаясь найти источник голоса. Позади меня ничего, впереди ничего, и быстрый взгляд вверх показывает только паутину на стропилах.
— Прекрасно, теперь у меня галлюцинации, — бормочу я. Полагаю, на сегодня хватит исследований. — Проснуться в новом для меня теле, заколотая мудаком, которого я, как думала… — Я давлюсь словом любила, разворачиваюсь и так сильно топаю по коридору, что пыль клубится вокруг моих ног.
— А теперь, в довершение этого дерьмового шоу, у меня галлюцинации, — наконец говорю я.
— Не галлюцинации, — говорит голос, невероятно глубокий, юмор придает слогам легкость. — Просто впервые можешь слышать, Золотой Язык.
— Для тебя серебряный язык, о мудрое порождение моего воображения.
Потому что разговаривать со своими слуховыми галлюцинациями — это умно. Заставляет их дважды подумать, прежде чем тебя беспокоить. Все это знают.
— Я не только грязная, но и теряю свой гребаный рассудок.
— Нет. Ты только что обрела его, Кири из чаши правды. И я только что нашел тебя.
Я останавливаюсь, мое сердце колотится, трусость борется с апатией. Мне плевать на все, и поиски сокровищ были просто отвлечением от того факта, что я полностью потеряна, без якоря и совершенно не знаю, куда двигаться дальше.
Я прислоняюсь к холодной каменной стене и делаю глубокий судорожный вдох, затем сползаю на грязный пол. Моя туника цепляется за шершавую поверхность, и боль скользит там, где камень царапает мою кожу.
Может, я просто немного прилягу.
Ничего не имеет значения, в любом случае.
Я подтягиваю колени к груди, обхватывая их руками. Сон звучит как хороший способ скоротать время, как и любой другой.
Глава 7
ХРАКАН
— То, что грядет, нельзя предотвратить, — говорит мне друид, едва слушая, разбрасывая семена птицам. Енот умывается на ближайшем дереве, и я бросаю на него взгляд, полный отвращения, когда он наблюдает за нами.
Наблюдает за мной, если быть точнее, как я прошу помощи у последователей Дирды.
— Это может быть непредотвратимо, но это не значит, что мы не можем быть готовы. Мы в этом вместе. Нас, немногих, кто остался, против силы хаоса.
Друид сочувственно цокает языком, и волна внезапной печали накрывает меня, почти перехватывая дыхание.
Моя рука рефлекторно ложится на эфес меча, словно я почувствовал угрозу в черном облаке депрессии, тянущем мое сознание.
— Дирда и ее последователи не стремятся нарушать приливы и отливы судьбы. — Он широко разводит руками, на его лице сочувственное выражение, которое действует мне на нервы. — Мы верим, что всему свое время, что зима необходима, чтобы пришло тепло весны.
— Это самое гребаное глупое оправдание бездействия, которое я когда-либо слышал. — Это вырывается резким хрипом, и друид слегка бледнеет, когда я делаю шаг к нему. — Дирда — богиня этих земель, а не ты, — удается ему, голос дрожит.
Новая волна густой печали накрывает меня, и я моргаю от внезапного жжения слез в глазах.
Какого хрена происходит?
Я провожу рукой по волосам, раздраженный депрессией, которая опускается на меня, как камень.
Депрессия для меня ненормальна, не в таком виде. К цинизму я привык, отвращение к миру — обычное дело, но эта тьма, давящая на мое сознание?
Это новое, настолько ошеломляюще новое и сильное, что мне требуется время, чтобы распутать это чувство и понять, откуда оно исходит.
Бесполезный друид Дирды моргает на меня, когда я ругаюсь под нос.
— Как бы я ни хотел, чтобы все было иначе…
— Заткнись на хер, — говорю я ему, и, к его чести, он слушается, отступая назад.
Это вообще-то не моя печаль.
Это моя связь с Кири через узы суженых.
Быть привязанным к ней все еще настолько ново, что я не сразу понял, что это такое. Это темное, зловещее облако депрессии — ее, такое густое, что оно грозит поставить меня на колени, вызывая у меня тошноту.
Если я чувствую это так сильно, Кири, должно быть, совершенно опустошена.
Мне нужно вернуться к ней.
Все остальное растворяется перед лицом ее абсолютного отчаяния, и я разворачиваюсь, намереваясь направиться обратно в свой замок к Кири так быстро, как смогу.
Прелестная, хрупкая на вид Фейри стоит на моем пути, и я моргаю, пытаясь очистить свои мысли от печали Кири.
— Дирда, — хриплю я, делая все возможное, чтобы устоять на ногах под тяжестью эмоций моей суженой. Моя вина. Это моя вина.
— Зачем ты терроризируешь мою избранницу?
— Едва ли терроризирую, — удается мне.
Дирда подходит ближе, зеленый свет исходит от ее кожи, словно она светится изнутри.
— Что с тобой, Хракан? — Мягкая ладонь касается моей щеки, Дирда вздрагивает. — Ты нашел свою суженую, — тихо говорит она, слеза катится по изгибу ее щеки. — Так много боли.
Дрожь вырывается из нее, и я высвобождаюсь из ее прикосновения.
Дирда — богиня природы, да, относительно недавнее развитие, силы, данные ей многочисленными поклонниками, проявляются странными способами — но ее способность читать эмоции не такая уж новая.
Она умела это делать с тех пор, как мы были просто Фейри.
— Она умирает? — Эфемерное лицо Дирды — сама картина недоумения. — Поэтому ты здесь?
— Она не умирает. — Я сжимаю зубы, зажмуриваясь, только чтобы столкнуться с вспышкой воспоминания о Кири, истекающей кровью под моими руками.
Я сделал это с ней.
Я уж точно могу вынести бремя последствий того, что я навязал той, кого должен был защищать. Я заставил ее нести это.
— Войска Солы маршируют по Хеске, — выдавливаю я.
— В самом деле? — Дирда хмурится, и несколько цветов поблизости увядают. — Чего она хочет на этот раз?
— Того же, чего всегда. Власти. Полного господства над тем немногим, что осталось у нашего народа.
— Возможно, пришло время уступить ей, — говорит Дирда так тихо, что мне приходится напрягать слух.
— Ты променяешь порядок на хаос? А как же твои люди?
Дирда вздрагивает от моего гнева, усугубленного мировой усталостью, наполняющей мои вены.
— Если это вопрос хаоса или смерти, то я знаю, что выберут я и мои.
Я не могу больше
