Измена. Осколки нас - Татьяна Тэя
— Мила, с ума меня сведёшь.
И это не про любовь, конечно. А про мои выкрутасы.
— Глеб, — упираюсь ладонями ему в грудь, немного отстраняюсь, потому что он держит так, что даже вдох даётся с трудом. — Где Сашка?
— В машине осталась, мы позже тебе позвоним, поговоришь с ней.
Губы мужа мягко трогают мою щёку.
— Никогда не скрывай от меня таких вещей, — серьёзно просит он. — Я должен знать, как действовать, если твоей жизни будет угрожать опасность.
Набираю в лёгкие воздуха, пока внутренняя ироничная Мила, полирует ногти и хихикает, укоряя, что лучшего момента для того, чтобы вывалить на Глеба информацию, конечно, не нашлось.
— И ты никогда ничего не скрывай от меня, — чуть хрипло начинаю.
— Я не скрываю.
— Ложь! — резко вставляю и хочу отстраниться, но Глеб держит крепко.
Сдвигает нас глубже в окно, и уже сам практически сидит на больничном подоконнике.
— Ты о чём? — прищуривается.
— Я… я была на Германа. Я всё знаю, Глеб. Я их видела.
Сказать «я знаю о твоей второй семье, о дочери на стороне» у меня язык всё-таки не поворачивается. Поэтому признание получается кривым и ненормальным, но и этого достаточно. Конечно, он понимает, о ком я.
Глеб замирает на секунду, его зрачки, как мне кажется, даже становятся шире, делая взгляд мрачным, фатальным.
— Ни черта ты не знаешь, Мила, — со скрипом в тоне выдаёт он.
Я хмурюсь и в очередной раз пытаюсь вырваться. Хочется толкнуть Глеба со всей силы, чтобы он слетел с окна, но тогда и я слечу. Потому что мы как два магнита, когда действие и противодействие равны по своей интенсивности.
— Нет… Стой! — рывком он тянет меня обратно.
Руки-плети не дают даже дёрнуться. Я скованна, и это немного пугает. Чем сильнее напрягаюсь, тем крепче меня сжимают.
— Ну так просвети, — кидаю с вызовом.
Глеб произносит «чёрт» и поносит чью-то мать многократно, но шёпотом.
— Моя вина, — наконец, говорит. — Надо было сразу тебе всё рассказать
— Надо, — киваю, хотя вообще не понимаю, о чём он. — О внебрачных детях стоит рассказывать законным жёнам сразу, чтобы сюрпризов не было. А ещё лучше — вообще их не заводить. Вот как мне тебе верить теперь, Глеб? Я не знаю, что делать.
Чуть встряхивает, и я затыкаюсь, смотрю на него с неприкрытым гневом. Ведь имею право злиться, хотя сил на негативные эмоции нет. Мне хочется, чтобы всё быстрее закончилось, и этот разговор тоже. Хочется поставить логическую точку, хоть какую-нибудь. На мои плечи будто опускается спокойствие, а груз не выговоренной обиды потихоньку сползает с них.
— Что делать? — медленно повторяет Глеб. — Выслушать меня, Мила, и этот ребёнок только записан на меня.
— Чей он? Она очень на тебя похожа.
Я, конечно, задаю этот вопрос, но, кажется, уже знаю ответ. Вариантов-то мало, если это так.
Глеб на секунду роняет голову, утыкается носом в моё плечо, потом также быстро вскидывает и, приподнимая брови, громко выдыхает. Это не раздражение, это растерянность.
— Определённо больничный подоконник не то место, где следует вести подобные беседы.
Хватаю его за воротник куртки спереди, сжимаю кулак до боли.
— Хочешь, чтобы я тут с ума сошла за пять дней или за четыре, ну… как договоришься? Я уже, кажется, немного того… со всей этой чехардой с перерывами на тошноту.
— Ш-ш-ш… — палец накрывает мои губы, вынуждая замолчать. — Это ребёнок отца.
— Твоя сестра значит.
— Технически да.
— Технически? Странное слово. Почему он её на себя не записал?
— Потому что уже знал о своей болезни, понимал, что мать сделает всё возможное, чтобы ребёнку ничего не досталось, да и не хотел, чтобы его любовница претендовала на долю в бизнесе, прикрываясь ребёнком. Там много всего…
— А о твоей семье он не подумал? — возмущаюсь.
Уголок губ Глеба приподнимается в скорбной улыбке.
— Отец всегда думал только о себе.
Боже… у меня тысяча вопросов, и мозг требует задать их немедленно, но как верно сказал Глеб: подоконник — это не лучшее место для подобных бесед. Вот и сейчас до нас долетает грозный оклик из главного коридора.
— Это что ещё такое!?
Оборачиваюсь, вижу акушерку с поста, грозно шагающую в нашу сторону.
— Совсем обалдели? Вам тут не дом свиданий. А ну быстро окно закрыли, разошлись по палатам!
К щеке быстро прижимаются губы Глеба, щетина чуть царапает кожу, и через секунду мне становится холодно, потому что Глеб слез с окна и стоит на улице.
— Я всё тебе подробно объясню, — обещает.
— Окно закрыли, я сказала! — раздаётся приказ за моей спиной.
— Я люблю тебя, Мила!
— Совсем с ума посходили со своими любовями! — ворчит акушерка, отодвигая меня в сторону и сама закрывая окно. — Семёнова? В палату быстро. Сейчас обход начнётся. Ну сколько можно повторять. Иди уже… и ты иди, папаша, — махает на Глеба. — Иди-иди! А то сейчас лично выйду и провожу до ворот! — снова смотрит на меня. — Семёнова, ты меня слышишь?
— Угу.
— Что-то не похоже. — Вкладывает мне в ладонь мой же телефон. — Иди, лечись, быстрее поправишься, быстрее к своему красавчику вернёшься. — Разворачивает и аккуратно подталкивает в спину. — Ну чего застыла? Мне каталку для тебя привезти?
— Нет-нет, я сама, — оживаю и, прижимая телефон к груди, возвращаюсь к себе.
Сердце просит объяснений и заверений, что всё хорошо, но разум напоминает, что это действительно не то, что обсуждают по телефону. Придётся набраться терпения. И сил.
Глава 19
Четыре дня тянутся бесконечно. Я сплю и ем, хожу на процедуры, лежу под капельницей. А ещё любуюсь на букет белых роз, которые мне передал Глеб. Удивительно, что такие капризные цветы послушно стоят в выделенной акушеркой вазе и не вянут. Дома часто запускаю их поплавать в ванной, чтобы они набрались сил и напились от души, а тут этого и не требуется.
Меня больше не тошнит, на сердце относительно спокойно. Нет, в голове по-прежнему масса вопросов. Ещё мне очень хочется встряхнуть Глеба или даже поколотить за то, что скрывал такую важную информацию. У каждой семьи есть секреты, но не внутри; и потом — семья его родителей и наша семья — это две разные семьи, хоть и связаны родственными узами. То, что касается одних, непосредственно найдёт отражение в другой. Как он мог не понимать этого?
