Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис
На следующий день после визита Рэйдо дворец погрузился в лихорадочную активность, гудел, как разворошённый улей. Придворные суетились, обсуждая вполголоса каждое слово, каждый взгляд, брошенный во время вчерашней встречи. Шепот о «шипах» и «смерти» уже облетел все коридоры, обрастая самыми невероятными толкованиями. Официальные приёмы, советы, обсуждения договоров — всё это создавало плотный, удушливый гул, в котором Скарлетт, несмотря на её новое ледяное спокойствие, начала задыхаться.
Ей нужно было пространство. Тишину. Воздух, не отравленный человеческими страхами и интригами. Ей требовалось место, чтобы обдумать первый контакт с Рэйдо, проанализировать его реакцию и, что важнее, переварить зародившееся накануне сомнение относительно Тиары. Мысли о возможной инсценировке покушения кружились в голове, требуя систематизации, но для этого нужна была изоляция.
Поэтому, отбросив все церемонии и отговорившись лёгкой усталостью, она покинула шумные парадные залы и направилась в самую дальнюю, заброшенную часть королевского сада. Это место называлось Старым Розарием. Когда-то, во времена её прабабки, он был гордостью дворца, но с годами о нём забыли, предпочтя более модные, ухоженные аллеи. Сюда не доносились голоса, сюда редко заглядывали даже садовники. Дорожки, выложенные потрескавшимся от времени плитняком, тонули в зарослях дикого плюща и буйно разросшихся, одичавших розовых кустов. Розы здесь были не алыми, а бледно-розовыми, почти белыми, их аромат смешивался с запахом влажной земли, прелых листьев и свободы от чужих взглядов. Здесь, среди руин мраморной беседки, увитой хмелем, Скарлетт могла быть наедине со своими мыслями.
Она шла неспешно, её чёрно-алая юбка шуршала по высокой, некошеной траве. Она уже почти достигла полуразрушенного фонтана с безмолвной каменной нимфой в центре, как вдруг её шаги замерли. Её острый, всегда настороженный слух уловил звук. Не пение птицы и не шорох ящерицы. Это был тихий, прерывистый, едва слышный звук, похожий на… всхлипывание.
Скарлетт замерла, как статуя. Её инстинкт мгновенно перевёл её в режим скрытого наблюдения. Она бесшумно отступила в тень разросшегося куста дикой сирени и заглянула за его ветви.
Там, на полуразвалившейся каменной скамье у самого фонтана, сидела её сестра. Тиара.
Это само по себе было странно. По протоколу, сегодня утром должно было состояться первое официальное совместное заседание с участием кронпринца Рэйдо, короля и наследниц. Скарлетт отправила извинения через распорядителя. Но Тиара… Тиара, образцовая, послушная, всегда следующая правилам Тиара, отсутствовала тоже. Придворные шептались, что принцесса света чувствует себя неважно после вчерашних волнений. Но то, что Скарлетт увидела сейчас, не было картиной «неважного самочувствия».
Тиара сидела, сгорбившись, её обычно сияющие, соломенного оттенка волосы были растрёпаны и спутаны, словно она много раз проводила по ним руками. На ней было простое платье незаметного серо-голубого цвета, без каких-либо украшений — наряд, в котором можно было раствориться, стать невидимкой. Но больше всего поражало её лицо. Оно было не обращено к солнцу, не озарено привычной мягкой улыбкой. Оно было опущено в ладони. Её плечи мелко, отчаянно вздрагивали. Тихие, подавленные рыдания вырывались наружу, заглушаемые лишь тканьют платья, в которую она уткнулась. Это были не слёзы светской дамы или расстроенной принцессы. Это были слёзы глубокого, животного, неподдельного горя. Или страха.
Она не замечала Скарлетт. Она была полностью поглощена своим отчаянием, заперта в нём, как в невидимой клетке. Она что-то бормотала себе под нос, обрывки фраз, которые ветер уносил, но Скарлетт, напрягая слух, смогла уловить отдельные слова: «…не могу… так страшно… она… она убьёт… все подумают… не хочу…»
Сцена была настолько неожиданной, настолько противоречащей всему, что Скарлетт считала правдой о сестре, что на миг выбила её из холодного аналитического состояния. Вместо расчётливой интриганки, примеряющей корону, она видела испуганного, беспомощного ребёнка. Тот самый «страх», который она слышала в бормотании Тиары, был осязаем. Он витал в воздухе вокруг неё, как запах. Это был не страх перед абстрактной опасностью или политическими последствиями. Это был конкретный, личный, панический ужас. Ужас перед кем-то. И все обрывки фраз указывали на одно: «она».
Скарлетт стояла в тени, не двигаясь. Её собственное дыхание стало тише. Её карминные глаза, обычно полные подозрения или ярости, теперь были широко раскрыты от чистого изумления. Все её построения, все её теории о лицемерии и скрытой игре Тиары вдруг наткнулись на это живое, дышащее, плачущее доказательство чего-то совершенно иного. Зачем сиять здесь, в глуши, где тебя никто не видит? Какой смысл в этой истерике, если она всего лишь спектакль для себя самой?
Внезапно Тиара резко вскинула голову, словно почувствовав на себе чужой взгляд. Её глаза, обычно цвета летнего неба, теперь были красными, опухшими от слёз, полными такого незащищённого, чистого ужаса, что Скарлетт, видавшая многое, невольно отпрянула на шаг назад, ещё глубже в тень. Но было поздно. Их взгляды встретились. И в глазах Тиары, когда она увидела старшую сестру, стоящую в кустах, как призрак из её самых страшных кошмаров, промелькнула не просто паника, а настоящая, первобытная животная жуть. Она вскрикнула — коротко, беззвучно, больше похоже на захлёбывающийся всхлип, — и замерла, глядя на Скарлетт, как кролик на удава. Казалось, она вот-вот лишится чувств от одного этого зрелища.
Взгляд, которым Тиара уставилась на Скарлетт, был не просто испуганным. Это было что-то гораздо более глубокое и первобытное. Её глаза, ещё секунду назад затуманенные собственными слезами, теперь расширились до предела, в них отразилось чистое, неразбавленное отчаяние, граничащее с ужасом перед неминуемой гибелью. Она не просто увидела сестру — она увидела свою смерть, своё проклятие, источник всех своих кошмаров, материализовавшийся из самой тени куста. Этот страх был настолько физическим, настолько осязаемым, что, казалось, можно было потрогать дрожащий воздух между ними.
Тиара вскочила со скамьи так резко, что её движение было похоже на конвульсию. Она отпрянула назад, споткнулась о корни старого плюща, едва не упала, но каким-то чудом удержала равновесие, упираясь спиной в холодный, шершавый камень фонтана. Её руки, бледные и тонкие, впились в каменную кладку так, что побелели костяшки пальцев. Она дышала прерывисто, короткими, хриплыми вздохами, словно только что пробежала многие мили. На её лице не осталось и следа от привычного сияния — только бледность, перекошенные от паники губы и слёзы, которые продолжали катиться
