Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис
Он слегка, почти незаметно кивнул, как бы принимая к сведению её слова. Это был не жест согласия или понимания. Это было молчаливое признание: «Сообщение получено. Я тебя вижу. Игру принимаю». Затем он плавно перевёл взгляд на короля, его лицо вновь обрело безупречную вежливость гостя.
— Позвольте выразить благодарность за тёплый приём, ваше величество, — произнёс он, и его бархатный голос вновь зазвучал безупречно, словно того странного, колючего диалога только что не было. — Дорога была долгой, и я с нетерпением жду возможности обсудить вопросы, ради которых прибыл.
Это было мастерское отступление. Он не позволил ситуации зайти в тупик, не стал развивать опасную тему, но и не проигнорировал её полностью. Он просто перевёл разговор в официальное русло, оставив невысказанным всё, что прозвучало между ними. Но это молчание было красноречивее любых слов. Оно означало, что он не отмахнулся от её вызова. Он взял паузу. Чтобы обдумать. Чтобы перегруппироваться.
И Скарлетт, стоявшая рядом, с лицом, всё ещё напоминающим прекрасную, холодную маску, ощутила внутри себя первый, тихий, но ясный отклик. Лёгкое, почти электрическое чувство, которого она не испытывала в прошлой жизни в его присутствии — не страх, не ярость, а острое, интеллектуальное удовлетворение. Первая, разведывательная стычка состоялась.
Она не ждала, что он сломается или испугается от одной фразы. Она ждала реакции. И она её получила. Он увидел в ней перемену. Он воспринял её как фактор, а не как фон. Он не отнёсся к её словам как к детскому лепету или женской истерике. Он принял их как заявление о новых правилах. И в этом был её первый, крошечный, но стратегически важный успех. Она выбила его из состояния полного, безразличного контроля. Заставила его смотреть на неё не как на предмет договора, а как на игрока.
Отныне их отношения были обречены на новый тон. Это не будет открытой враждой — она была слишком опасна для неё сейчас, а он слишком расчётлив для таких примитивных методов. Это не будет и фальшивой любезностью жениха и невесты — эта маска была сорвана с самого начала. Это будет нечто третье. Тонкая, изощрённая, многоуровневая игра. Игра, в которой каждый взгляд, брошенный через зал во время пира, будет нести скрытый смысл. Каждое вежливое слово за столом переговоров будет иметь двойное дно. Каждая улыбка станет изучением слабых мест, каждый жест — пробой обороны. Они будут двигаться вокруг друг друга, как два опытных фехтовальщика, выверяя дистанцию, изучая манеру движений, ища малейшую брешь в защите.
Скарлетт почувствовала, как в её жилах, вместе с холодом, вернувшимся после его прикосновения, заструилось новое ощущение — азарт. Глухой, ледяной, лишённый всякой радости, но оттого не менее cильный азарт охотника, который наконец-то вышел на след достойной добычи. Она сделала первый ход. Теперь очередь была за ним. И она с почти физическим нетерпением ждала, какой будет его ответ. Война, которую она затеяла, только началась, и первая битва за восприятие, за право считаться силой, а не игрушкой, была ею выиграна. Это был крошечный шаг на долгом пути к мести, но шаг в верном направлении. Игра была запущена. И оба игрока, стоявшие друг напротив друга на парадной лестнице под прикрытием безупречного этикета, это прекрасно понимали.
Глава 5
После первой, леденящей встречи с Рэйдо, которая установила новые, опасные правила игры, Скарлетт не позволила себе погрузиться в размышления о нём. Это была долгая война, и первый раунд был лишь разминкой. Вместо этого она обратила своё внимание, холодное и пристальное, как взгляд хищной птицы, на другой, не менее важный объект в сложной головоломке её прошлого — на младшую сестру, Тиару Эврин.
Теперь, обладая знанием финального акта — тем самым публичным обвинением в покушении на жизнь сестры, которое стало формальным гвоздём в крышку её гроба, — Скарлетт наблюдала. Она наблюдала не так, как наблюдала раньше, свысока, с раздражением и презрением к «простушке», «солнечной дурочке», как она мысленно её называла. Теперь наблюдение было методом. Холодным, аналитическим, лишённым эмоций. Она фильтровала каждое движение, каждое слово, каждый взгляд Тиары через густой, чёрный фильтр будущего предательства. Всё, что делала младшая сестра, приобретало в её глазах двойное, зловещее дно.
И со своей новой точки зрения Скарлетт видела контраст, который раньше был для неё незаметен, потому что она и не пыталась его разглядеть. Тиара искренне, с какой-то трогательной, почти детской настойчивостью, пыталась наладить с ней отношения. После лет отчуждения, после ледяных взглядов и язвительных насмешек старшей сестры, Тиара, казалось, решила, что теперь, когда обе они стали взрослее, всё может измениться.
Проявления этой попытки были просты и наивны. Улыбки, которые Тиара посылала ей через зал во время утренних приёмов, — не самодовольные или торжествующие, а робкие, вопросительные, словно она спрашивала разрешения улыбнуться. Негромкие предложения помощи, высказанные, когда они случайно оказывались рядом: «Скарлетт, я видела, ты просматривала геральдические свитки… Я недавно изучала историю западных гербов, могу помочь, если хочешь». Или маленькие, невзрачные подарки, оставленные без свидетелей на её туалетном столике: засушенный цветок необычного голубого оттенка, который, как знала Скарлетт, рос только в самой дальней, заброшенной части сада; томик старинных стихов о море, переплетённый в мягкий пергамент (Тиара знала, что Скарлетт в детстве любила слушать баллады о моряках); крошечная, вырезанная из светлого дерева фигурка птицы — работа явно не мастерская, а чья-то неумелая, но старательная.
В прошлой жизни Скарлетт либо игнорировала эти жесты с высокомерным презрением, либо, в худшем настроении, уничтожала их на глазах у служанки, чтобы та передала «хозяйке» её отношение. Теперь же она изучала их как улики. Каждый такой жест она мысленно подносила к свету своей памяти, выискивая в нём изъяны, скрытые шипы, намёки.
И в её искажённом восприятии, отравленном горечью будущего падения, любая доброта Тиары превращалась в нечто иное. Эта робкая улыбка казалась не искренней попыткой сближения, а тонкой, искусно нарисованной маской. Маской, под которой, как была уверена Скарлетт, скрывалось лицемерие ледяной расчётливости.
