Что происходит с миром? - Артём Плетенчук
В культуре это становиться заметно в первую очередь. Когда крупное кино превращается в витрину повестки — правильные темы, правильные герои, правильные конфликты, заранее утверждённые ответы, — у части зрителей в какой-то момент исчезает интерес. Люди не перестают смотреть совсем, они начинают искать другое. В онлайн-платформах появляется ниша для маленьких, странных, честных фильмов и сериалов. Для режиссёров без «правильной биографии», для историй без идеологической выверки. Окно в мир снова открывают не фестивальные хиты и не гиганты индустрии, а проекты с бюджетом одной городской квартиры, но с узнаваемой жизнью внутри. Повесточное кино никуда не девается, но параллельно вырастает слой авторов и площадок, которые живут на другой сделке: не «правильное сообщение», а «чтобы было похоже на правду».
То же самое происходит с темой семьи. Чем агрессивнее повестка раскачивает крайние полюса — от лозунгов про «семью как тюрьму для женщины» и вечную войну полов до обратных криков про тотальную «традиционность» и «женщину у плиты», — тем сильнее включается ответная реакция. Ощущение постоянного нападения на саму идею нормальной пары и детей приводит к тому, что традиционная семья начинает восприниматься как то, что надо защищать. Появляется не просто молчаливое несогласие, а гордость за роль мужа, жены, отца, матери и готовность жёстко отстаивать этот уклад как свою территорию.
Миграционные волны подчиняются той же логике поляризации. Долгое время разъезд «самых активных» подавался как разумный ответ на хаос: страна не даёт перспектив — уезжай, спасай себя. Билет в другую страну выглядел как универсальный выход для тех, «кто понял жизнь». Но массовый отток всегда оставляет пустоты. Целые города остаются без людей среднего возраста. Системы — без тех, кто умеет их чинить и тянуть на себе. Семьи рвутся и растягиваются через полпланеты. Страны превращаются в территории, откуда выкачали живую середину.
Со временем это замечают не только сами люди, но и государства. Им тоже нужны инженеры, врачи, учителя, предприниматели — и они начинают прямо конкурировать за своих, а не только за «чужие таланты». Появляются программы возвращения, льготы, послабления, отдельные коридоры «для своих», а общая политика к мигрантам включает обратный ход и становится жёстче. Чужих всё чаще выдавливают, своих стараются втянуть обратно: с ними проще работать, они разделяют язык и коды, меньше рисков. Идентичность снова становится ценностью и одновременно пропуском — набором ключей, которые не работают ни в одной другой стране.
В мире труда и управления перегрев буквально ломает старые конструкции бизнеса. В них старый контракт звучал как: «делай, как сказано, выдержи десять—пятнадцать лет, а потом будет стабильность». Новое поколение в этот контракт всё хуже вписывается. У них меньше запаса терпимости к бессмысленному стрессу. Они иначе устроены биологически и культурно: рано пробуют разные форматы, не привыкают держаться за одно место любой ценой, гораздо быстрее замечают, когда из них делают расходный материал. Там, где управление строится на формуле «или работаешь, как велено, или за воротами очередь желающих», молодые сотрудники всё чаще выбирают третий вариант: «значит, это просто не моё место».
Это не героизм и не бунтарство, это прагматика. Они понимают, что цена здоровья и нервной системы выше, чем обещания «когда-нибудь оценят». Кто-то уходит во фриланс и малые команды, кто-то — в свои проекты, кто-то опускается по уровню потребления или уезжает в деревню. Для работодателей, привыкших опираться на чужое терпение как на бесплатный ресурс, это становится не моральной, а технической проблемой: система перестаёт держаться на прежней дисциплине, а «очередь за забором» внезапно заканчивается. И в какой-то момент роли меняются местами: уже не работник цепляется за любой шанс, а работодателю приходится предлагать нормальные условия, иначе он очевидно остаётся без людей — и без бизнеса, который ещё вчера казался надёжным.
Платформы, построенные на цинизме, переживают похожую историю. Несколько десятилетий мир рос на контенте, который либо пугал, либо разлагал, либо отвлекал: бесконечные скандалы, токсичная ирония, театральная «жесть», которая ничему не учит, только держит внимание. В какой-то момент у значимой части аудитории наступает банальное перенасыщение. Люди ловят себя на том, что выходят из часа просмотренной ленты уставшими и пустыми. На этом фоне медленно, но устойчиво начинает расти другой тип контента: про нормальную жизнь, про ремесло, про тело, про дружбу, про маленькие города, про то, как люди реально справляются. То, что ещё недавно казалось «слишком простым», становится способом не сойти с ума.
То же касается медийных фигур. Эпоха притворных блогеров, живущих на выдуманных образах, постепенно съедает сама себя. Когда каждый второй «успешный» спустя год оказывается в скандале, банкротстве или просто в новой маске, доверие к нарисованным персонажам падает. Аудитория всё меньше верит тем, кто никогда не ошибается, всегда прав и каждое утро просыпается с одинаковой улыбкой. Зато начинает тянуться к тем, кто говорит проще, показывает не только удачи, но и провалы, не притворяется вечным победителем. Честность в медиа становится не романтической позой, а условием выживания: без неё люди все чаще выключают звук и пролистывают дальше.
Все эти эффекты — в кино, в семьях, в миграции, в работе, в медиапространстве — на самом деле про одно и то же. Про отказ участвовать в системах, которые пожирают живое. Кто-то выходит из них буквально, кто-то — наполовину, оставляя себе параллельные опоры, кто-то перестаёт всерьёз относиться к «официальной» картинке и делает ставку на свою. На уровне финансов и экономики сопротивление тоже проходит без шума: люди перестают покупать товары, перестают голосовать деньгами, перестают держать акции компаний и пользоваться сервисами, которым не доверяют. На уровне повседневности — в том, что всё больше решений принимается не по короткой выгоде, а по внутреннему критерию: «это меня разрушает или нет».
На длинной дистанции подключаются и большие исторические механизмы. История уже видела много форм насилия и дискриминации, которые исчезали не потому, что людям вдруг стало стыдно, а потому что слишком дорого обходилось их поддерживать. Слишком много сил, денег и контроля уходило на то, чтобы постоянно держать одних внизу и делать вид, что это «естественный порядок вещей». Появлялись новые связи, рынки, технологии, и старые модели начинали мешать зарабатывать и развиваться.
Так постепенно уходили наиболее грубые формы рабства, сегрегации, открытого принуждения. Не в один момент и не по велению совести, а через цепочку мелких сдвигов, которые делали старый порядок всё менее выгодным и всё более громоздким. В мире управляемых доступов та же логика со временем начинает работать против самых тяжёлых, непрозрачных и произвольных форм контроля.
Похожий процесс будет происходить вокруг непрозрачности и произвола. Если структура не может по-человечески объяснить, по каким правилам кого-то пускают, а кого-то выключают, она будет постепенно терять лояльность и ресурс. Люди могут продолжать пользоваться её сервисами по инерции, но доверия там уже не будет. Тогда таким игрокам придётся компенсировать это всё более жёсткими мерами — давлением, штрафами, запугиванием. А это, в свою очередь, ещё быстрее вымывает доверие и подталкивает тех, кто может, искать обходные пути.
Такое естественное сопротивление возникло не вчера. Эрозия доверия была фоном задолго до перехода к системе управления доступом. Люди уже давно перестали верить большим словам, красивым стратегиям и «историческим решениям». Одни видели, как государства годами переписывают правила под себя. Другие — как корпорации торгуют лояльностью пользователей, когда это выгодно. Третьи — как знакомые и партнёры легко отказываются от обязательств, когда меняется конъюнктура. Этот накопленный опыт и стал той кислотой, которая медленно разъедала доверие ко всему «официальному».
Управление доступом во многом и было попыткой ответить на эту кислоту. Если людям больше нельзя верить «на слово», значит, нужно построить системы, которые будут считать всё: профили, скоринг, рейтинги, историю действий. Заменить живое доверие управляемым
