Что происходит с миром? - Артём Плетенчук
Так и ломается старый порядок — не одним днём и не одним событием, а под тяжестью накопившихся несоответствий с реальной жизнью. Сначала кажется, что дело в «дисциплине» и «коммуникации»: нужно строже контролировать и лучше объяснять. Потом выясняется, что проблема в самих правилах — они больше не совпадают с жизнью. В конце становится ясно: правила держали договор, который никто уже не считает честным. Значит, созрела потребность в новом.
На рабочих местах включается прагматичный режим: «делаем ровно по инструкции — ни шагом больше». Внутри всё выглядит прилично: сроки отмечены, протокол соблюдён, отчёт полный. Снаружи — пустая работа: задача закрыта, результата нет. Распоряжение сверху, на земле, превращается в серию уточнений, согласований и «ждём подтверждения». Личная власть растворяется в вязкости: все слушают, но немногие следуют без оговорок. «Итальянская забастовка» становится нормой.
Дальше этажи расходятся. Наверх уходит фильтрованный оптимизм, вниз спускаются распоряжения без объяснения причин. Средний слой учится не приносить плохие новости вовремя — вместе с ними приходят неприятности. На местах «подправляют» правила, чтобы хоть что-то работало: переставляют сроки, меняют очередность, закрывают глаза на мелочи. Жизнь течёт в двух руслах — официальном и настоящем. И чем шире разрыв, тем быстрее уходят компетентные: им нужна среда, где решение ведёт к делу, а не к презентации.
В это же время проседают и персональные позиции «на верхах». Имена, державшиеся в публичном поле, теряют вес — экрану больше не верят. Цена за поддержку вырастает: бонусы, доплаты бюджетникам, «особые условия» тем, кто ещё держит систему на плечах. Союзы трескаются: одни публично сохраняют лицо, а неформально отходят в сторону; другие выходят из игры и уводят с собой участки влияния. Лояльность дорожает — и исполняется всё хуже.
Ответ верхушки предсказуем: ещё больше централизации, «законы на рассмотрении», ручной контроль за информацией и финансами. Меняют самостоятельных на послушных, поджимают независимые площадки, «замораживают» чувствительные цены, запускают спецвыплаты «ключевым категориям». На короткой дистанции это работает: шум стихает, лента выравнивается. Но цена — ускоренный уход в тень и всё изобретательнее обходные тропы. Каждая новая заслонка рождает новый лаз, каждый новый лаз становится поводом для следующей заслонки.
Параллельно буксует сама машина. Ведомства тянут одеяло, подрядчики берегут свои потоки, силовой блок просит дополнительных полномочий «для наведения порядка». Любое серьёзное решение упирается не только в население, но и в соседние башни внутри элит. У каждого — свой интерес и свой страх. Центр жонглирует обещаниями, продавая разным группам разные будущие сценарии. Время уходит на удержание равновесия — вместо устранения причины. Конструкция дрожит и грозит рухнуть под весом накопившихся ошибок. Власть утекает из сжатых рук.
Базовая ошибка у всех структур одна и та же: они начинают управлять не реальностью, а своими показателями и процедурами — и постепенно теряют обратную связь. Разница только в инерции: где-то расплата приходит быстро, а где-то последствия размазаны во времени. Аппарат управления обществом может годами выглядеть устойчивым именно потому, что умеет откладывать расплату: перекладывать издержки, закрывать трещины временными мерами, менять формулировки, гасить недовольство отчётностью и обещаниями «доработать». Но когда обратная связь сломана надолго, трещины накапливаются и начинают сходиться в одну линию — рушится доверие к правилам и к тем, кто их объявляет. Далее разберём, как родился старый общественный договор и почему он треснул; затем — что приходит ему на смену.
«Вы нам — власть,
мы вам — стабильность» —
слом общественного договора
Старый общественный договор родился не в кабинетной тишине. Его собирали на обломках войн и империй, когда мир ещё пах гарью, а карта Европы и Азии была в швах и заплатах. Людям нужно было одно — чтобы кошмар не повторился. Странам — чтобы не провалиться в нищету. Элиты искали способ удержать всё это в одном куске. Так и сложилась простая формула: порядок в обмен на согласие. «Вы работаете, платите налоги и не раскачиваете лодку. Мы даём безопасность, стабильную работу, жильё, дороги, больницы и школы». На Западе это звучало языком демократии и рынка, на Востоке — языком плановой экономики и «общего дела», но смысл был одним: не вернуться в хаос.
После войны миру нужны были товары и деньги, а США оказались единственной крупной фабрикой и главным кредитором. Единственной, потому что меньше всего пострадало от мировой войны. Заводы, которые вчера штамповали танки и бомбардировщики, переключились на автомобили, стиральные машины и холодильники. Вместо конвоев с военным грузом пошли суда с оборудованием и зерном. Общие правила торговли и расчётов, привязка валют к понятному якорю, длинные кредиты на восстановление — всё это выглядело не как великий план по установлению контроля, а как ремонт мира: убрать хаос, вернуть возможность планировать.
Доллар в этой конструкции стал не священным символом, а удобной линейкой. Его было просто считать, хранить и принимать. Через него шли кредиты на восстановление Европы и Японии, закупки сырья, контракты на станки и самолёты. Чуть позже к той же мерке привязали энергетику: нефть, газ, крупные топливные сделки стали считаться в долларах. Деньги превратились в инфраструктуру — такой же «трубопровод», как электросеть или железная дорога. Там, где этот трубопровод проходил, вырастали порты, заводы, новые кварталы; там, где нет, десятилетиями стояло «потом».
В повседневной жизни эту новую архитектуру перевели на язык простых ценностей. Труд — добродетель. Семья — проект на десятилетия. Образование — лифт. Техника и наука — надежда, что завтра будет легче, чем вчера. В американском пригороде семья вечером смотрит телевизор в доме, взятом в ипотеку, и копит на второй автомобиль. В европейском городе рабочий с гордостью переселяется из трущоб в панельный квартал с горячей водой и лифтом. На Востоке показывают парады и новые гидроэлектростанции: «страна догоняет и перегоняет», «все заняты, никто не останется без дела». Запад дописывает к этому историю про личный успех «по правилам», Восток — про равенство и участие в общем строю, но общий посыл один: «Смотри вперёд, работай, не задавай лишних вопросов — и жизнь детей будет лучше, чем твоя».
На вершине этой конструкции постепенно оформился новый слой элит. Не одна ложа, а треугольник «государство — капитал — технократы». Офицер после фронта идёт учиться по льготной программе, из университета — в министерство, оборонную корпорацию или аналитический центр. Там его учат сшивать бюджеты, технологии и сроки, превращать государственные программы в стройки, оборону, инфраструктуру и потребительские рынки. В Европе похожую роль играют технократы в министерствах промышленности и «национальные чемпионы» — Siemens, Renault, EDF. В Японии на стыке государства и бизнеса растут keiretsu, в Корее — chaebol вроде Samsung и Hyundai. В социалистическом блоке элиты собираются в партийной вертикали и оборонном комплексе: капитал там — это не частная собственность, а доступ к фондам, распределению и ресурсам.
Послевоенные капиталы росли там, где шёл самый плотный поток решений и денег. Оборона дала первый длинный разгон: Boeing, Lockheed, Northrop, Raytheon десятилетиями жили на госзаказах, создавая одновременно и военную, и гражданскую авиацию, электронику, связь. Строительные и инжиниринговые гиганты вроде Bechtel и Brown & Root поднимались на дамбах, автомагистралях, атомных станциях и портах. Энергетика приносила устойчивую ренту: «семь сестёр» нефти контролировали добычу, переработку и фрахт танкеров, а расчёты за сырьё под доллары укрепляли и валютный якорь, и их собственную власть.
На потребительской стороне зарабатывали те, кто превращал рост доходов в стабильное потребление. General Motors и Toyota продавали не только автомобили, но и кредит под них. Procter & Gamble и Unilever заполняли полки товарами повседневного спроса. Sears и позже Walmart собирали под одной крышей всё — от носков до холодильников, превращая логистику в отдельный источник силы: поставщик, не работающий по их условиям, просто выпадал с рынка. В телевизионной сетке реклама кормила телеканалы, телеканалы формировали желания, желания подпитывали кредит — замкнутый цикл, где каждый новый виток приносил выручку сразу нескольким этажам системы.
Капитал здесь наращивал не только размер, но и рычаги. Главное — право писать правила. Стандарты и регулирование определяли, кто вообще допущен к игре. Если ваша техника не укладывается в принятые форматы, вы остаётесь в стороне от крупных контрактов. Если
