Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

Я могу продолжать дольше, чем обычно, из-за не слишком благоприятных условий, но в конце концов она отбрасывает в сторону недоеденное, со стоном произносит почти бессвязные извинения, а затем издает пронзительный крик – как раз в тот момент, когда я кончаю в нее. Я плюхаюсь рядом с ней на окровавленную простыню, сильно дрожа.

Достав сигареты из кармана рубашки, я закуриваю одну и слушаю, как Хелен тяжело дышит, уткнувшись носом мне в шею.

– А я-то думала… тебе не нравится… трахать живых женщин, – выдыхает она.

– Мне не нравится, – говорю я, глядя на нее. – Но в этот раз было… что-то особенное.

– Это из-за того, что я… кушала?

– Наверное, – говорю я и чувствую, как горечь подкатывает к горлу. – Может быть.

– А ты… ты не хочешь попробовать?

Горечь становится почти нестерпимой.

– Нет, – твердо говорю я. – Я – пас.

Над нами повисает тихая, неловкая тишина. Я устало курю. Я всегда ненавидел эту часть. С живыми женщинами, конечно, – с мертвыми это не проблема. Разговоры в постели никогда не были моей сильной стороной. Я имею в виду, черт возьми, разговоры в целом делают меня напряженным и странным, так что я совершенно неспособен ко всем этим размышлениям о природе жизни и любви или о какой-либо другой ерунде, о которой люди болтают в фильмах, после того как потрахались (а они там всегда трахаются, даже если сюжет того не требует). Тем не менее я чувствую, что должен что-то сказать, и все еще пытаюсь придумать, что именно это могло бы быть, когда она протягивает руку и берет мою сигарету, затягиваясь так сильно, что обертка потрескивает. Она кашляет на выдохе, очевидно, до сих пор не отдышавшись.

– Мне нужно одеться, – говорит она, возвращая сигарету в мои пальцы. Однако она не встает. Так и лежит рядом. Я слышу ее дыхание. Я чувствую тепло, исходящее от ее вспотевшей плоти. Мне неловко и противно, но не так сильно, как должно быть. Когда проходит еще несколько минут, а она по-прежнему не двигается, я говорю:

– Прости, если я был не очень хорош. Я не привык к тому, что тело подо мной… движется.

Хелен смотрит на меня, а потом смеется. Это добрый смех, легкий и довольный, ни капли не издевательский.

– Малыш, ты был чудесен.

– Это ты так специально говоришь.

– Я не со всеми так дико кончаю.

– Это точно было сказано специально.

Она переворачивается на бок и приподнимается на локте. Я мог бы сказать ей, что это стереотипная поза и что в реальной жизни она не так сексуальна, как в кино, но я этого не делаю.

– Ты ведешь себя ужасно неуверенно для мужика, так решительно говорившего о том, что он чувствует себя комфортно в своей уникальности, – замечает она.

Мне нечем крыть.

Она смотрит мне в глаза и говорит:

– Тебе нужно расслабиться. – Проходит несколько мгновений, а я все не отвечаю, и она спрашивает меня: – О чем задумался? – Она снова берет сигарету, что меня дико раздражает; она продолжает обсасывать ее своими окровавленными губами.

– Ничего, – отвечаю я, моргая и глядя в потолок. – Я ни о чем не думаю. Секс опустошает меня. Это заполняет мою пустоту, пока она не набухает и не переполняет меня снова, и тогда я поглощен черным… ничем. В такие моменты внутри я пуст.

Снова наступает странное молчание, а затем она говорит:

– Прости. Я знаю, ты не хочешь говорить. Можешь немного поспать, если хочешь.

– Думаю, я так и сделаю, – говорю я, уже погружаясь в сон. Она говорит что-то еще, но я этого не слышу. Сон уволок меня прочь.

23

И мне приснился кошмар. Или все-таки не кошмар. Я до сих пор не уверен до конца.

Кровь уже успела подсохнуть на ее голой коже, когда я только-только засыпал. Теперь же кровь – это вся ее кожа. Вся кожа Хелен – насыщенно-алого цвета, и теперь она – уже не странная женщина-доктор с мертвыми глазами, а женщина-дьявол. Жутко древний суккуб, искушавший средневековых монахов в их уединенных резиденциях. Ее белокурую голову венчают острые рога.

Я напуган. Без шуток, напуган. Тем не менее вид ее заводит все сильнее, чем больше я замечаю изменений. Сам не знаю почему: ведь всю сознательную жизнь мне нравились мертвые женщины, а не вот это вот. Но я все больше напрягаюсь. Какие же у этой новой Хелен глаза! Яркие, как полуденное солнце, окруженные таким же красным жаром ее кожи. Жар исходит от этих двух светил сверху вниз – как будто в преисподней полдень, а я всего лишь жалкая, бесплодная пустошь. Я в ужасе от этого взгляда, от его убийственной силы. Я буквально расплавляюсь. По непонятной причине хочется поникнуть под жаром этих глаз, подчиниться и служить им.

Когти адской Хелен скребут по моим ребрам.

Она может разорвать мне грудную клетку играючи. Боль сильна, но в то же время она приносит огромное удовольствие.

Все еще держа руки на моем торсе, она щерится в самодовольной улыбке.

– Просыпайся, красавчик, – говорит она, и ее голос звучит точно так, как во всех этих фильмах вроде «Изгоняющего дьявола»: рокочущий, многослойный, искаженный. – Мы в аду.

Мы в аду.

Охотно верю.

Она ведет меня в свою здешнюю резиденцию – огромный дворец из пульсирующей фиолетовой плоти, каким-то образом не рассыпающийся вопреки тому, что для постройки был использован самый дрянной материал: ползущие по швам от одного прикосновения, уже давно обретшие глинистую консистенцию абортированные детишки.

– Как давно ты поставила тут эту дичь? – спрашиваю я ошалело.

– У меня должны быть свои маленькие женские секретики, дорогой, – игриво рычит адская Хелен в ответ и чмокает меня в нос. Ее слюна напоминает желудочный сок или даже кислоту. И пахнет соответствующе.

Я следую за ней во дворец. Здесь очень темно.

– Прошу прощения, – говорит Хелен, дважды хлопает в ладоши – и свет здесь внезапно загорается. Не сразу: сперва по ушам моим царапает мерзкий звук, что-то среднее между потрескиванием дерева и жужжанием насекомого, – но лучше бы он не загорался вообще. Знаете же, какое отталкивающее пучеглазое и зубастое существо получается, когда человеку отрезают веки и губы? Такими бесстрастными, покореженными мужскими лицами в адском особняке Хелен отделано буквально все. Каждая стена, каждый уголок.

И все это слеплено из мертвых младенцев. Ну, это-то как раз неудивительно.

Мне живо на ум пришел случай, когда однажды, возвращаясь с дежурства в морге, я увидел на автобусной остановке