Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
В списке есть еще несколько шагов – но, поскольку у меня мало времени, да и плевать мне на это все, строго говоря, я заканчиваю с галстуком, надеваю пиджак и выхожу.
18
Когда она открывает дверь, я смотрю на нее, и мне приходит в голову, что сейчас как раз тот момент, когда у меня должны подкоситься колени и дыхание должно перехватить в горле, но как бы мне ни было больно разочаровывать всех вас, романтиков с разбитым сердцем, мои колени в полном порядке, и частота моего дыхания не нарушена.
Дирекция шоу выражает свои искренние соболезнования.
Однако это совсем не значит, что Хелен не выглядит красивой, потому что она – настолько хороша, насколько только может быть женщина ее возраста, чье сердце еще бьется. Ее волосы каскадом золотистых рек ниспадают на плечи, цвет губ напомажен до темно-бордового, а глаза зомби сильно затенены и обведены черным, подчеркивая их тусклую затуманенность. Ее белое атласное платье свисает с одного плеча и доходит примерно до середины бедра, недостаточно короткое, чтобы быть распутным, но и недостаточно длинное, чтобы казаться скромным.
На шее у нее нитка жемчуга, а на левом запястье – гранатовый браслет.
Я стараюсь не смотреть на ее грудь, поэтому опускаю взгляд, а потом задаюсь вопросом, носит ли она сейчас нижнее белье. А потом – удивляюсь: с чего бы мне вообще о таком думать?
Переминаясь с ноги на ногу, я протягиваю ей цветы и говорю:
– Э-э, вот.
Хелен улыбается и аккуратно принимает букет.
– Какие красивые лилии, – говорит она.
Сейчас как раз тот момент, когда я должен сказать что-то глубоко глупое, например: «А ты – красивее». Но это уж точно не в моем стиле. Я уже и так достаточно замарался всей этой обывательщиной. Розы, рестораны, лифтовая музыка… Я с трудом сглатываю и прячу ладони в карманы.
– Может, зайдешь? Я пока поставлю цветочки в вазу, – предлагает Хелен.
– Ну, типа, давай, – говорю я. Наверное, это не лучший способ сформулировать ответ, но она, похоже, не возражает. Она снова улыбается и отходит в сторону, жестом приглашая меня за порог. Фойе широкое и белое, но массивная золотая люстра, свисающая с высокого потолка, отбрасывает сияние, из-за которого стены и пол кажутся почти желтыми.
Я в чьем-то доме. Я не могу вспомнить, когда в последний раз был в чьем-то доме.
Промозглый, неуютный пот потихоньку начинает выступать из пор.
– Заходи, – говорит она, направляясь по коридору. – Я схожу на кухню, наберу воды.
– Ох, – процеживаю я, – давай я тебя просто тут подожду. – Я боюсь, что потеряю к чертям сознание, если попытаюсь проникнуть дальше в это незнакомое жилище.
– Поступай как знаешь, – говорит Хелен с ленной улыбкой, и я понимаю, что в этот вечер обезбол напрочь отшиб ей мозги. Осознание слегка успокаивает меня. – Сейчас вернусь.
Пока жду, я смотрю на свои ботинки и пытаюсь притвориться, что меня здесь нет. Я пытаюсь думать о чем-нибудь другом, кроме того факта, что стою в чьем-то чужом доме и собираюсь на самом деле пойти на свидание. Но затем мои мысли возвращаются к тому, что скоро я окажусь в ресторане, в окружении уймы людей, и скорость моего потоотделения активно увеличивается.
Вернувшись через несколько минут, Хелен выводит медленным, ленивым голосом:
– Ты нервничаешь. Не трясись. Это просто такая развлекуха. Если забьешь на все, то даже удовольствие получишь. Что-то подсказывает мне, что ты нечасто выходишь в свет.
Я пожимаю плечами. Она берет меня за руку, и мы молча идем к моей машине. Прежде чем я осознаю, что делаю, я открываю ей дверь – незначительный акт рыцарства, на который я и не подозревал, что способен.
Хелен, похоже, тоже застигнута врасплох, но приятно удивлена; она одаривает меня благодарной улыбкой и деликатно садится, а я случайно опускаю взгляд на ее платье и замечаю белый бюстгальтер без бретелек, поддерживающий покатые белые холмики ее грудей. Конечно, вид женской груди наводит меня на мысль о младенцах…
Мертвые абортыши.
Эта чокнутая их жрет.
Мой желудок сжимается, но, кажется, не от отвращения.
Когда я сажусь в машину, у меня в животе порхают бабочки от беспокойства.
Я всегда считал себя немного социопатом, черт возьми.
19
– А вот если бы тебе захотелось концы отдать, – сказала Хелен, – ты бы что учинил?
Пускай я к свиданиям непривычен, я все-таки смотрю иногда кино, и я почти уверен: не такие вопросы девушки тебе обычно задают. По крайней мере, на первой встрече. Я бы скорее поставил на третью или четвертую… тогда – да, тогда уже можно. Но, опять же, откуда мне, ущербному, знать, что там да как.
– Суицид для слабаков, – бравирую я. – Вот посмотри на меня. Я, допустим, не самый счастливый тип… но меня все в жизни устраивает.
Она отправляет в рот жареного кальмара и медленно жует, не сводя с меня мертвых глаз с такой целеустремленностью, что мне становится почти неуютно.
– Я спрашиваю тебя, как бы ты это сделал, а не собираешься ли ты это делать. Скажем, я тоже ничего такого не задумываю. Это просто поэтическая тема, разве нет? Юный Вертер не даст соврать.
Я вспоминаю девицу, с которой лишился девственности. О том, как она валялась в ванне – в кроваво-красном, что расцветало вокруг нее, – вспоминаю песенку Энии и содрогаюсь.
– Вот, скажем, передозировка… как тебе?
Я трясу головой.
– Наркотики – зло. Самое сильное средство в моей аптечке – это, мать его, йод.
Хелен корчит гримасу и говорит:
– С йодом шутки плохи. Один мужчина пятидесяти двух лет от роду случайно подвергся воздействию двухсот пятидесяти миллилитров повидон-йодного раствора – и дал дуба. А еще у одной женщины под седьмой десяток в результате попадания в кровь разведенного в четыре раза раствора бетадина развилась летальная остановка сердца. Прямую кишку трехмесячного мальчика…
– Хелен, прошу, остановись.
– …промывали теплым водным йодофором, содержащим один процент свободного йода. Он выжил. У младенца с очень низкой массой тела в результате воздействия йода при введении внутривенной канюли для определения газового состава крови развился гипотиреоз…
– У тебя вообще любой разговор сводится к младенцам?
– Ну, если подумать, для
