Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
– В лучшие времена, в прошлом, уйма веселых ребят хотела завести детей – а теперь дети больны, матери умирают, а отцы уже умерли. И, сидя в блевотном больничном запахе мочи и уксуса, пока медсестра опрашивала каждую из матерей – сколько та уже болеет, и какой вес она потеряла, и есть ли у ее ребенка живые родственники или опекуны…
– Не продолжай, – осаждает меня Хелен. – Я знаю эту цитату. Я тоже, можешь не верить, читала «Бойцовский клуб».
– Это одна из самых любимых моих книг.
– «Незримые твари» лучше.
Разговор сворачивает в новое русло, и я прихожу к мысли, что мы, вообще-то, могли бы с ней и на более нормальные темы поболтать. Это стало бы одновременно и облегчением для меня, и добавочной нервотрепкой – текущая тема довольно напряжная, но, опять же, когда это меня не напрягала даже самая невинная болтовня?
И вдруг меня будто осеняет: да она же это нарочно! Она ради меня поднимает такие вот вопросы. Она играет на моей болезненной озабоченности смертью. Думает, что раскусила меня с первого подхода.
Ну, не то чтобы я как-то скрывал свои темные стороны в общении с ней.
Я-то точно донельзя плотно имею дело со смертью.
Но, в общем-то, зря я беспокоился – она переходит к другой теме, чуть более подходящей для первой свиданки. Хотя, конечно, нормальные люди поднимают ее только на второй. Судя по моим скромным предположениям.
– Чего ты хочешь от жизни? – спрашивает она, делая томный глоток вина и затем слегка наклоняясь ко мне. – Расскажи мне о своих желаниях. Если бы ты мог иметь что угодно, делать что угодно… что бы ты делал? Чем бы обладал?
Я пожимаю плечами и размазываю еду по тарелке своей слишком тяжелой вилкой.
– Ничего особенного я бы не делал, – отвечаю я. – Как я уже сказал, по большей части я всем доволен. Я просто хочу приходовать трупы и не попадаться. Если я смогу продолжать в том же духе, со мной все будет о’кей. – Это не совсем правда, но я не хочу углубляться в тему.
Хелен качает головой и наклоняется ближе.
– Ты кривишь душой, – раскусывает она меня в два счета. – Каждый хочет чего-то… ну, не знаю, большего. Каковы твои самые глубокие, самые мрачные фантазии? Не отвечай мне как по бумажке, пожалуйста. Я терпеть не могу все эти шаблоны и клише. Выложи мне все, как оно есть. Все, что у тебя на душе.
– Еще вина, мисс?
Это говорит официант, который выглядит встревоженным и смущенным, заставляя меня задуматься, как долго он здесь стоит.
Хелен смотрит на него с короткой вежливой улыбкой.
– Нет, спасибо. Но, если можно, чашку чая с гибискусом. Горячего, разумеется. И кофе тоже захватите. Эспрессо.
– Сию минуту, мисс, – говорит официант. Подол его фартука развевается, когда он резко разворачивается и спешит прочь.
Я приподнимаю бровь, глядя на Хелен.
– Вино, эспрессо и чай? – Предполагалось, что вопрос прозвучит с легкой, воздушной иронией, настоянной на искреннем любопытстве, но вы уже знаете, как у меня такие вопросы получаются – так, что можно подумать, будто я делюсь душным жизненным наблюдением. Как бы констатирую факт, который этого, на хрен, не требует.
Но Хелен, кажется, понимает мое недоумение, потому что уточняет:
– Да. Я наслаждаюсь самыми прекрасными вещами в жизни и не вижу причин, по которым человек не может позволить себе сразу несколько из них, даже если они не сочетаются.
– Справедливо, – говорю я. Официант приносит ей горячие напитки. Пока она помешивает кофе, я спрашиваю: – Ну, э-э, а какие еще «прекрасные вещи» тебе нравятся, помимо детского некроканнибализма и горячего питья?
Она пожимает плечами, достает из сумочки серебряную фляжку и наливает немного ее содержимого сначала в кофе, а затем в чай.
– Мне очень нравится русская литература. Достоевский, Толстой, знаешь. Но настоящая русская литература, а не ублюдочные английские переводы.
– Я и не знал, что у тебя этот, как его… билингвизм.
Она отхлебывает чай и качает головой.
– Не «би». Русский был первым иностранным языком, который я выучила. Потом была латынь, за ней – китайский, затем итальянский и, наконец, французский, мой любимчик. Да, я немного говорю по-испански, но никогда его по-настоящему не изучала. На самом деле этот язык уж очень громоздок, если не сказать – уродлив.
Размазав по тарелке еще немного еды, я говорю:
– Я и не думал, что ты такая…
– Умная?..
Я опускаю глаза.
– Это не совсем то, что я имел в виду.
Она безучастно улыбается и проглатывает пару таблеток, запивая их остатками вина.
– Все в порядке, – говорит она. – Я не думаю, что широкая общественность относится к каннибалам с большим уважением, в любом смысле этого слова.
– Я не являюсь представителем широкой общественности.
– Верно, но ты живешь в обществе – в той же степени, что и я. Может, мы и отличаемся от других, но все равно являемся частью общества, нравится нам это или нет.
Я ощетиниваюсь от этого обвинительного заявления.
– Уверена, что не выдаешь желаемое за действительное?
– Я просто здраво рассуждаю. Независимо от того, насколько ты инаков, индивидуален, независимо от того, насколько уникален и непохож на других, будь ты хоть трижды неформал, нонконформист и противник истеблишмента, ты не можешь и не имеешь права отрицать то неизбежное воздействие, которое общество оказывает на всех, включая нас с тобой.
Я сжимаю кулаки под столом.
– Нет, – говорю я ей. – Ты ошибаешься. Я – не часть общества. И ты – не часть. Осталось только это принять.
Она смотрит в свой эспрессо и хмурится. Некоторое время никто из нас ничего не говорит. Я наблюдаю, как она съедает пару кусочков своего блюда, и меня снова охватывает чувство почти что жалости к ней. Потому что я знаю – на самом деле оно ей не нравится. Я вспоминаю минет от студентки колледжа, каким пресным и скучным он показался, и я знаю – именно это она сейчас чувствует. Пресность и скуку.
Это что, получается, я только что понял, что чувствует другой человек?
Обосраться и не встать.
По выражению лица Хелен я вижу, что снова задел ее. Я мог бы закончить все на этом, просто оставить все как есть и попросить счет, когда официант подойдет в следующий раз. Что-то подсказывает мне – именно так я и должен поступить. Прекратить все эти лишние страдания. К черту свидания за ужином, цветы, одеколон и никчемное рыцарство, к
