Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

Вместо этого я спрашиваю ее:

– А фильмы тебе какие нравятся?

Итак, я инициировал светскую беседу.

Она поднимает глаза, и облако оскорбленного отчаяния, кажется, рассеивается с ее лица. Она улыбается. Она точно знает, что я только что сделал. Она знает, что у меня была прекрасная возможность покончить со всем этим, но я спас ее – разжег пламя, так сказать. Я… приложил к этому усилия.

Если бы только она была мертва…

Всех этих проблем просто не было бы.

Но она жива, и между нами что-то происходит.

Происходит прямо сейчас – и это меня пугает.

20

На этот раз я заезжаю на ее подъездную дорожку, чтобы ей не пришлось так далеко идти пешком. Скорчу из себя рыцаря еще раз, а потом – уж больше никогда.

Она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, когда отстегивает ремень безопасности, улыбается, склонив голову набок, и говорит:

– Не хочешь зайти выпить?

Вот, новая событийная развилка. Я могу сказать ей «нет», я устал, мне нужно вернуться домой. Я могу просто без обиняков сказать, что меня на мякине не проведешь, что это не такая уж и банальная просьба, и, вопреки своей социальной неустроенности, я-то знаю, что стоит за всеми этими «зайди ко мне выпить». Я нечасто смотрю телевизор, но и того, что там увидел, – достаточно. Я могу прямо здесь остановиться, и на этом все. У меня снова есть шанс покончить с этой фигней до того, как дела примут совсем уж нелепый оборот.

Вместо этого я говорю ей:

– Ага, пошли.

Однако я не открываю ей дверь.

Как я уже сказал, никакого больше рыцарства.

И вот она сидит слишком близко ко мне на диване. Она держит свой бокал вина с изящной утонченностью, в то время как я сжимаю стакан с водой, как будто это какой-то посторонний предмет; из-за моей дрожащей руки лед раздражающе дребезжит. Она включила «Сатурналии» близнецов Гаттер. Ее музыкальный вкус меня впечатляет, и этот простой факт заставляет меня нервничать еще больше.

Хелен кладет руку мне на бедро, посылая поток приятной энергии вверх, в самый пах, и говорит:

– Да не трясись ты. Это всего лишь я. Ты меня знаешь. Куда лучше, чем кто-либо, если пораскинуть мозгами.

Она говорит это так, словно нас связывает что-то хорошее. Похоже ли все это на главу из романа Даниэлы Стил? Да, черт возьми, похоже, и от этого мне хочется орать и блевать.

Я смотрю на черный коврик из медвежьей шкуры перед потрескивающим камином и задаюсь вопросом, настоящий ли он. Как-то мало ей подходит такая обстановочка. Мушкет, что висит над каминной полкой, гравюры Пикассо в рамках на стене – интерьер, идущий в дикий разрез с теми гранями ее личности, что уже открылись мне.

И я снова задаюсь вопросом: а хорошо ли я ее знаю?

– Я не нервничаю, – говорю я неубедительным голосом, который срывается на последнем слоге. Ее рука – все еще на моем бедре. Она поднимает ее немного выше и сжимает. Я резко втягиваю воздух, надеясь, что она этого не заметит, но знаю – она замечает. Я потягиваю воду и избегаю ее манящего взгляда, полного холодной, мрачной мертвенности.

– На самом деле это не так уж и плохо, – говорит она приглушенным, вкрадчивым тоном. – Быть живой женщиной. Ты должен дать живым шанс. – Она придвинулась ближе, и ее теплое дыхание касается моего лица. Я молча говорю себе, что ненавижу это – ее близость, ауру ее тела, начинающую обволакивать меня. Я говорю себе, что это ужасно. Я говорю себе встать и уйти. Но мой внутренний голос еще менее убедителен, чем внешний.

А потом ее губы прижимаются к моим, и пусть даже поначалу я не отвечаю на поцелуй взаимностью, я и не сопротивляюсь ему. Тепло ее губ – пугающее, но не невыносимое, а сухой привкус вина достаточно слабый, чтобы не быть проблемой. Она прижимается к моей верхней губе и задерживает свой рот там, затем перемещается на нижнюю губу, и тут происходит нечто трагическое.

Я целую ее в ответ. Я провожу рукой по ее волосам и прижимаюсь лицом к ее лицу. Я выпускаю стакан с водой из другой руки – чтобы погладить прохладную, гладкую плоть ее ноги. Ее забытый бокал с вином падает на пол, и его оставшееся содержимое пачкает ковер, как кровь съеденного младенца. Наши губы приоткрываются, а языки переплетаются, как извивающиеся черви на гниющем трупе. Она кладет руку мне на промежность и крепко сжимает ее, и я слегка выдыхаю ей в рот. Я провожу рукой вверх по ее ноге, к бедру, к груди. Прилив крови наполняет и напрягает мой член, и Хелен расстегивает мои джинсы и осторожно стягивает их. Ее хватка усиливается, когда она начинает поглаживать его, и я снова задыхаюсь. Я стягиваю с нее платье, просовываю руку под чашечку лифчика и провожу большим пальцем по ее твердеющему соску. Она издает тихий стон, а затем переворачивает меня на спину, стягивая джинсы, и тогда…

Тогда я отталкиваю ее от себя, поднимаюсь с дивана и спотыкаюсь о свои штаны, которые поспешно натягиваю. Я бросаюсь к входной двери, вырываюсь на ночной воздух и несусь по подъездной дорожке, держа на бегу свой дико твердый, как камень, член в руке. Добравшись до своей машины, я прислоняюсь к ней и кончаю, неистово надрачивая, покуда густые струи спермы не выплескиваются на тротуар в такт моему варварскому хрюканью.

Я вижу Хелен в дверном проеме, полуобнаженную, по щекам у нее текут слезы, размывая тушь. Я прячусь от нее к себе в машину и кручу ключ в замке зажигания, пока он наконец не встает на место, пока двигатель с ворчанием не оживает. Я даю задний ход и жму на педаль – шины визжат, когда машина с ревом несется по подъездной дорожке и сворачивает на улицу.

Я еще раз бросаю взгляд на ее силуэт на фоне освещенного дверного проема, прежде чем скрыться в темноте.

21

Следующей ночью она приходит в офис службы безопасности и садится на свободный стул. Она ничего не говорит. Я не смотрю на нее, но меня трясет.

Она проглатывает пару таблеток обезболивающего и начинает нервно, как мне кажется, теребить кончик своего хвостика.

– Послушай, – начинает она, а затем делает паузу на несколько долгих секунд, после чего говорит: – Мне жаль. Мне очень, очень жаль.

Это неожиданно. Я-то думал, она пришла