Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон
Я не смотрел ей в лицо, потому что боялся увидеть, как она улыбается мне.
15
– Моя машина сегодня не заводилась. Мне пришлось записаться на техосмотр. – Хелен снова вошла в мою каморку без стука. Будь она кем-то другим, я бы ее вытолкал.
– Беда-то какая, – отвечаю я. Отсутствие интонации в голосе можно расценить как сарказм – но фигушки; общественный транспорт – один из моих самых больших страхов. Я думаю, что школьные автобусы оказывают такое же воздействие на детей с физическими уродствами. Или, может статься, это я такой особенный.
И если верить проповедникам, Иисус любит меня даже таким.
– Я живу в хорошем районе, – говорит Хелен. – Ума не приложу, откуда в автобусе было столько бездомных.
– Где ты живешь?
– Вилла-Вида. Во всем городе есть только одна автобусная остановка, и она находится в миле от моего дома. Я бы взяла такси, но никогда не ношу с собой наличные.
– Привлекательные женщины не должны разгуливать в одиночестве по темноте. – Мне на ум тут же приходит Тамара Джерико. Тамара Джерико из Вилла-Виды, которую изнасиловали до смерти – и которой это понравилось.
Хелен улыбается одними губами. Глаза по-прежнему мертвы.
– Думаешь, я привлекательная? Ого, это первый твой комплимент за все время.
– Уф, не ведись на это, хорошо?
Она пожимает плечами.
– Как скажешь. Так или иначе, мне не угрожала никакая реальная опасность. Вилла-Вида – это милое маленькое пригородное сообщество. Там никогда ничего не происходит.
– В тихом омуте черти водятся, – говорю я, думая о том, какой тугой была щелка мертвой Тамары – и это несмотря на то, что ее нехило так попользовали до меня. – Вилла-Вида – такая же Америка, как и вся остальная Америка. А это значит, тебя там могут убить за пакет чипсов.
– А ты сам откуда?
– Я живу в Миллхэвене, – отвечаю я. – В однокомнатной квартире над «Дурным семенем».
Она на секунду задумывается, потом морщит нос и говорит:
– Этот дерьмовый маленький бар на Джубили-стрит? Зачем тебе там жить, если родители оставили тебе много денег?
– Деньги и имущество для меня ничего не значат. Мне все равно, где я живу и чем владею. Я получаю удовлетворение от одной вещи, и этого хватает. Деньги хороши только потому, что они избавляют меня от необходимости беспокоиться о деньгах.
Она медленно кивает.
– Понимаю. В этом есть смысл.
– Почему мы говорим об этом? Почему так важно, где я живу?
– Я хотела узнать, живешь ли ты поблизости. Я надеялась, что ты, может быть, подвезешь меня домой, если это не слишком далеко. На автобусе, уж извини, я больше не поеду – слишком скверный опыт.
Если ехать в Миллхэвен отсюда, Вилла-Вида будет ровно по пути. Она не может этого не знать. Если откажусь, она поймет, что я просто веду себя как мудак. Обычно это меня бы не беспокоило, но по какой-то причине я в некоторой степени заинтересован в ее положительном мнении обо мне.
Фу.
– Ага, – говорю я, – никаких проблем. Я тебя подвезу.
Она улыбается, и на этот раз ее глаза вроде как чуть оттаивают.
Фу.
– Во сколько ты заканчиваешь? – спрашивает она.
Я демонстративно смотрю на дешевый «Таймекс» у себя на запястье.
– Через пятнадцать минут, – говорю я.
– Класс. Может, тебе что-нибудь приготовить?
– Не, спасибо.
При моем ответе она корчит удрученную мину. У нее на лице – слишком много эмоций; должно быть, прошло некоторое время с момента ее последнего возлияния обезболивающими. Интересно, не будет ли невежливо с моей стороны предложить ей принять еще немного? Все-таки эмоции выводят меня из себя – особенно когда они видны.
Эмоции, что и говорить, отвратительны; однако я полагаю, что Хелен на данный момент освобождена от моих предубеждений. Ей просто нужно принять еще немного.
16
Хелен озадаченно глядит на мой автомобиль и спрашивает:
– Вот на этом ты ездишь?
Мой транспорт – старая черная «тойота» со ржавыми воздухозаборниками и вмятиной на задней двери со стороны водителя. На ней накатано что-то около ста пятидесяти тысяч миль. Славная, добротная тачка – мне всего пару раз приходилось отвозить ее в мастерскую, да и то – для мелкого, поверхностного ремонта.
– Я понимаю, что тебе ни к чему просторная шикарная квартира, но если у тебя имеются деньги, почему бы, по крайней мере, не купить приличную машину?
– Эта – более чем приличная, – заявляю я, садясь за руль и поворачивая ключ в замке зажигания. Хелен бросает на машину еле заметный неодобрительный взгляд, обходит ее, чтобы сесть с другой стороны. Ей приходится пару раз дернуть за ручку, чтобы открыть дверь. Иногда замок заклинивает.
Она включает кассетный проигрыватель, когда я начинаю вести машину. Я подумывал о том, чтобы заиметь такой на приборной доске, но мне вечно не хватало упорства и желания эту задумку довести до конца. Играют Ministry, и Хелен назидательно замечает:
– The Mind is a Terrible Thing to Taste[3]. Это их лучший альбом после With Sympathy[4].
– With Sympathy – отстой, – говорю я ей, выруливая с парковки на дорогу. – Ни разу не смог его целиком послушать. Такая нудятина, что хоть подыхай.
Когда мы оказываемся на автостраде, Хелен переключает запись на четвертую дорожку и лукаво улыбается мне.
– Это моя любимая песня в альбоме, – говорит она. – Собственно, это, наверное, моя самая любимая песня из всех, что они записали.
Я искоса смотрю на нее и говорю:
– Никогда бы не подумал, что тебе нравится такая музыка.
– Есть еще много такого, что ты обо мне не знаешь, – говорит она тоном, который, как мне кажется, должен звучать обольстительно и интригующе, но я ни в чем не уверен.
– Ну да, тут ты права – я много всего о тебе не знаю.
После недолгого, неловкого молчания она спрашивает:
– Мне можно курить у тебя в машине?
– Блин, конечно.
– Дашь сигарету?
– Бери. – Я протягиваю ей пачку и зажигалку из нагрудного кармана. Она прикуривает, выдыхает и опускает окно при помощи ручки-крутилки.
Солнце потихоньку восходит. Цвет неба заставляет меня думать о голых телах в подвале, и шевеление в паху только раздражает. Я поглядываю на профиль Хелен – она изящно сжимает сигарету в пальцах, как английская аристократка; ее волосы – ярко-желтого цвета в свете нового зарождающегося дня. Она замечает, что я смотрю на нее, – и я отвожу взгляд, надеясь,
