Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

14

Запах смерти не особенно силен, но он есть, и он приводит меня в комнату, где спит девушка. Трудно сказать, сколько ей лет, потому что у нее жутко изуродованное лицо. Оба глаза подкрашены до иссиня-черного цвета, нос немного перекошен, а щеки, лоб и рот испещрены порезами малого и среднего размера. В ее светлых, как жидкость для мытья посуды, волосах дыбом стоит засохшая кровь. Она прекрасна.

Я сажусь на стул рядом с ней, смотрю на карту, висящую над ее кроватью. Тамара Р. Джерико, двадцать один год, из Вилла-Виды, Огайо. Пока я бегло просматриваю описание ее травм – изнасилование по меньшей мере четырьмя нападавшими, множественные ножевые ранения в области туловища и живота, повреждения влагалища, сломанный нос, ожоги второй степени на бедрах; список можно продолжать, – Тамара просыпается и смотрит на меня. Она моргает заспанными глазами, прищуривается на меня и спрашивает:

– Ты тоже врач?

Я подумываю о том, чтобы выбежать из комнаты и избежать разговора, но она под действием сильных успокоительных, поэтому я немного расслабляюсь и говорю ей, что нет, я не врач.

Она слегка улыбается и издает легкий вздох, который, как я полагаю, означает облегчение.

– Хорошо, – говорит она. – Меня так тошнит от врачей. Я не знаю, почему они просто не оставят меня в покое и не позволят мне спокойно умереть.

Я пытаюсь придумать, что бы такое сказать, и не могу, поэтому мы несколько мгновений сидим в неловком молчании, прежде чем я наконец выпаливаю:

– Мне жаль, что тебя изнасиловали. Убил бы тех подонков.

Она хихикает, что меня удивляет. Может, я и не специалист по человеческим эмоциям, но я знаю, что смех – неподходящая реакция на мое заявление. Женщинам не нравится, когда их насилуют. По крайней мере, пока они живы.

– Да брось, – говорит она, протягивая руку и кладя ее поверх моей. – Это было чудесно.

Я просто смотрю на нее, склонив голову набок, и выдаю:

– Э-э-э… чего?

– Мне понравилось. Я всегда хотела быть изнасилованной.

Я определенно не знаю, что сказать в ответ на это.

– Их было четверо, – продолжает она. – Они по очереди трахали меня четыре часа кряду. Они избивали меня, резали, тушили об меня бычки.

– Э-э-э… да, я прочитал твою карту.

– И я не могла ничего поделать. Они крепко связали меня грубыми, шершавыми веревками – хотя я все равно не дернулась бы, так сильно они отделали меня кулаками. Они заполучили надо мной полный контроль. А я… я обожаю это.

– Что? – на всякий случай уточняю я, про себя недоуменно присвистывая.

– Контроль. Мне нравится пускать все на самотек. А в сексе… в сексе бессилие лучше всего играет. Острее чувствуется. Я люблю секс. – Она вздыхает, и очень похоже, что этот вздох причиняет ей боль.

– Зачем ты мне все это рассказываешь?

Она снова улыбается, и это, кажется, тоже больно для нее. Один из порезов на ее щеке начинает кровоточить.

– Я скоро умру, – говорит она, – и, судя по всему, мне некому выговориться, кроме тебя. Да ведь ты и сам тот еще фрукт. Не такой больной на голову, как я, но с тобой точно что-то не так. Мне это видно. Я чувствую, когда рядом со мной – отморозок.

Мое сердцебиение учащается.

– И что же ты во мне видишь? – спрашиваю я ее. Мой голос дрожит от волнения, и мне интересно, замечает ли она это. Подозреваю, что замечает.

– Ну… я точно не уверена. Тут скорее надо искать то, что не видно. В нем вся соль. В тебе чего-то не хватает. Это есть в каждом обычном парне… а в тебе – нет.

Я смотрю вниз на сверкающий белый кафель, проводя рукой по волосам.

– Жизнь, – говорю я. – Вот чего ты не видишь. Во мне нет ни капли жизни.

Ее улыбка становится шире, отчего начинают кровоточить еще два пореза.

– Да, – говорит она, – пожалуй, ты прав.

– Знаешь, я собираюсь трахнуть тебя. Как только ты умрешь. Я собираюсь трахнуть твой труп, после того как тебя не станет.

Это нисколько не застает ее врасплох. Вместо этого она говорит:

– По рукам. Я с нетерпением жду этого. Бьюсь об заклад, мне это очень понравится.

На данный момент ничто из того, что говорит эта девушка, меня не удивляет.

– Ты ведь умрешь, – говорю я ей. – Как можно наслаждаться чем-то, будучи мертвой?

– О, я всегда кайфовала от секса. Как только попробовала – так покоя не знала. Думаешь, смерть что-то изменит? Но будь со мной груб, ладно? Я люблю грубый трах. Наверное, потому, что меня так много раз насиловали.

Я дерьмовый собеседник, и большинство разговоров, которые я вел с людьми и которые длились больше нескольких минут, обычно заканчивались чем-то странным. Я всегда говорю нечто такое, что выводит другого человека из себя. Как правило, это происходит случайно.

Вот что, должно быть, чувствуют эти люди.

Я знаю, что, наверное, мне следовало бы встать, уйти и оставить эту девушку умирать, но меня каким-то образом тянет к ней – точно так же, как к Хелен.

Что-то в этом все-таки есть – встретить еще большего, чем ты, отморозка.

Я замечаю, что ее лицо бледнее, чем было, когда я впервые вошел. Я вижу, как у нее по коже бегут мурашки. Она дрожит и убирает руку, пряча ее под одеяло. Запах смерти становится сильнее, он волнами исходит от нее. Ей в этом мире осталось недолго.

– Не расстраивайся из-за меня, – говорит она. – Именно так я всегда мечтала умереть. Мне очень повезло. Многим ли удается умереть именно так, как они хотят?

– Мало кто хочет умереть от множественных ножевых после группового изнасилования, – резонно замечаю я. – Не так уж много людей вообще хотят умирать. Они всячески гонят от себя мысль о том, что живут не вечно.

– А я ничего не боюсь. Уже давно. Я часто об этом думала…

– Я тоже.

– Я знаю.

Мои губы невольно дрожат, пальцы выбивают нервную чечетку на бедрах. Я совсем не хочу сидеть здесь и смотреть, как она умирает. Встаю и говорю:

– Мне нужно идти. Я – охранник… нужно следить за камерами…

Она кивает и говорит:

– Не могу дождаться, когда ты меня трахнешь. Ты мне нравишься. Мне нравится, что ты такой отмороженный.

Я киваю, засовываю руки в карманы, оглядываюсь по сторонам напоследок – и ухожу.

В своей каморке я настраиваю один из мониторов на трансляцию только из ее палаты и наблюдаю, как некоторое мучительно долгое время спустя туда вбегают