Рассказы 18. Маска страха - Максим Ахмадович Кабир
– А все ж бабье у них, надо сказать, премерзейшее. Кривоногие, узкоглазые, да салом дюже воняют. Аж руки скользят! От зачем оно им?
– А пес его знает! Мож, шоб мягче входило, – пожал плечами пшеничноусый. – Супротив меня всяко не помогает – стонут подо мной, аки гусыни!
– Ох, гуся бы сейчас… Уж зубы сводит от той оленины. – В доказательство медведеподобный сотник продемонстрировал кровоточащие десны.
– Я слыхал, – фальцетом добавил высокий, тонкокостный, – корякский младенец ничуть не хужее гуся будет, коли правильно запечь…
Кайнын скрывал, что понимает русский, но тут не выдержал, сжал кулаки и выронил пищаль. Tа с грохотом свалилась на деревянный пол. Зажал уши он вовсе не из страха перед «гром-железом» – знал ведь, что без заряда не выстрелит.
– Дикарь, ей-богу! – разразились смехом сотники. В ответ он угодливо покивал, щерясь и прикладывая все старания, чтобы улыбка не походила на оскал. В презрении русских Кайнын видел свою маленькую унизительную выгоду – в хорошем настроении стрельцы могли отослать его обратно в ярангу, к жене и детям, а если повезет – еще и вручить с собой скудной еды.
Вдруг распахнулась деревянная дверь, впустив ветер и стужу в бревенчатую ярангу, и смех погиб, утих, запнулся, точно подстреленный олень. Через порог перешагнул громадного роста русич – медведеподобный сотник ему и в подметки не годился. Красную, налитую кровью морду с мясистым носом украшали непомерно большие, топорщащиеся во все стороны усы. Снег хрустел под сапогами драгунского майора Павлуцкого, пока тот вальяжно шел через помещение. Фамилию коменданта Кайнын знал хорошо, но, как и остальные коряки, смел говорить о нем лишь шепотом и только на своем языке. Среди северян, будто моровое поветрие, расползались внушающие страх слухи об ужасном Морже-Казаке.
– Смирно! – раздалась хриплая команда. – А этот кривоногий что здесь делает?
– Так ведь пищали починяет, ваше благородие! – услужливо ответил тонкокостный.
– Русский понимает? А? Ты, черт узкоглазый, по-нашенски разумеешь, нет? – Майор схватил Кайнына за ворот лопатообразной лапищей в толстой рукавице и как следует тряхнул, едва не подняв того с пола. Кайнын заныл умоляюще:
– Русски – друг, коряки – друг, нэ бей!
В ответ на это Павлуцкий удовлетворенно кивнул, отпустил молодого северянина и направился к печи.
– Водки мне! – И тут же молодая миловидная корячка вынырнула откуда-то из мехового лежбища за печью и подобострастно подала меховую флягу. Хлебнув, майор рыкнул, махнул рукой, отгоняя девчонку, и обратился, наконец, к сотникам.
– Ну что, бездельники, всех баб переимели, али остались ишшо? Какие вести?
– Туго все, майор-батюшка. Ни в какую… – замялся пшеничноусый. Все его бахвальство в момент растаяло весенним снегом, обнажив благоговейный ужас перед Моржом-Казаком.
– Ну, показывайте! – грубо приказал Павлуцкий. Заросший сотник подобострастно поклонился, шмыгнул за печь и выкатил оттуда деревянную бочку. Трогать ее руками он лишний раз опасался – железные обручи малиново светились, оставляя на дощатом полу черные полоски.
Поставив бочку на попа, он натянул перчатки и вскрыл топором крышку. Тонкокостный зачерпнул ковшиком воды из ведра и щедро плеснул внутрь. Из бочки тут же повалил густой пар. Павлуцкий опрокинул бочку ногой, и на пол ссыпался дрожащий голый человечек с розовыми подпалинами на спине и плечах.
Поначалу Кайнына охватила жгучая жалость к несчастному коряку, над которым жестоко поиздевались казаки. Но человечек вдруг подпрыгнул, ловко увернулся от тяжелого пинка сапогом и уцепился в кочергу, что торчала из печной заслонки. Слух Кайнына прорезало шкворчащее шипение ладоней пленника, и в этот момент он с ужасом осознал – из бочки выбрался не коряк, но луораветлан. Бросив пищали, молодой коряк рванул было к двери, но не тут-то было. Видимо, все еще не пришедший в себя чукча среагировал на движение и метнулся за ним следом, угрожающе размахивая кочергой. Невысокий, коренастый, он был похож на черный сушеный фрукт, каким однажды угостили Кайнына подданные Белого Царя. Вспомнив вкус этого фрукта – терпкий, кисловатый, вспомнив, как пас с отцом оленей, вспомнив влажный жар между ног Лэктэне, юноша закрыл голову руками, зажмурился и приготовился к смерти.
Но удара не последовало. Раздался свист, а следом – грохот падающей кочерги. На лицо брызнуло что-то горячее, раздался задушенный стон – непокорный луораветлан изо всех сил сжимал зубы, цедя натужный, жуткий хохот, – им «настоящие люди» заменяли крики боли. Он метался в руках сотников, орошая дощатый пол кровью из укороченной вполовину руки.
– Скажите девке, пусть ему культю замотает и прижгет, а то разговора не получится. – Павлуцкий уже вытирал саблю какой-то тряпицей перед тем, как убрать ее в ножны. – А разговор предстоит долгий… Ты, кривоногий!
Кайнын еще не успел осознать, что жизнь его спасена, а потому не сразу понял, что майор обращается к нему.
– Ты, коряк! Ты глухой? – побагровел от нетерпения Морж-Казак, в ответ на что Кайнын энергично замотал головой, не сразу поняв свою ошибку. – Ага, по-нашенски, значит, ты все же разумеешь! Кривошапкин! А ну поднесь кривоногому водки!
Пышноусый был тут как тут с меховой фляжкой. Больно стукнув Кайнына в зубы, он почти силой влил в него несколько глотков огненной воды, отчего юноша тут же закашлялся. Горло жгло, будто он наглотался углей, а жар пошел ниже, взорвался где-то в животе и растекся по конечностям нежным раскаленным железом. Неожиданно захотелось еще, и Кайнын жадно потянулся губами к бурдюку.
– Ну будет, будет! Остальное отдай этому… печеному, пусть быстрей в себя приходит, – пробасил майор, взяв Кайнына широкой лапищей за шею.
«Захочет – раздавит голову, как яйцо», – подумал юноша.
Павлуцкий, обдав того водочным духом, спросил:
– А что, коряк, может, ты и по-ихнему балакаешь? Толмачом нам будешь?
Кайныну не оставалось ничего, кроме как кивнуть. Язык луораветланов он действительно немного знал – еще ребенком ему довелось побывать в чукотском плену. То были тундровые чукчи, уже не такие беспощадные и свирепые, как поморники: они с удовольствием продали жизнь мальчонки за дубленую кожу и троих оленей.
– Пойдем, парень, потом свои пищали дочистишь! – Майор подтолкнул Кайнына
