Графиня Суровая - Галина Дмитриевна Гончарова

Ах есть девочки, которые из совершенного сиротства обретут здесь свое счастье, но у меня есть вы, мой отец, и есть маменька, и я умоляю вас1

Заберите меня отсюда, мне плохо здесь, плохо, ПЛОХО!!!

Молюсь о вас ежедневно и ежечасно

Покорная дочь Ваша Наташа.

* * *

Что самое страшное в болезни? Не знаете?

А вот Варя сообразила. Самым жутким был информационный голод.

Для человека двадцать первого века, который и в туалете не расстается с телефоном, умудряясь и там проглядывать ленту новостей, просто лежать и болеть было невыносимо! Ни почитать, ни послушать…

Варя взбунтовалась на третий день.

Отец, кстати, так и не пришел ее навестить, это давало повод для подозрений. Кажется, папе наплевать на дочку? И брата она не дождалась.

Сына, по ее приказанию, приносили два раза в день, Варя клала его рядом с собой, лежала, привыкала. Это — ее малыш. Молока у нее не было, наверное, перегорело, так что кормилица пока останется. Кстати, выгодная сделка. Роды она не помнит, а ребенок есть. Хоть что-то хорошее, Варя читала, что рожать — больно.

Кормилица и служанка переглядывались между собой, но лишнего не говорили.

Чудасит барыня, ну так и пусть ее. Не дерется, никого на конюшне пороть не велит, вот и ладно. А что к ребенку тянется, так мать же… может, и у нее какая любовь есть? Живой же человек?

Малыш тоже привыкал к матери, узнавал родной запах, голос…

Но этого же мало! МАЛО!!!

Так что Варя потребовала газету.

Исходила она из простого принципа. Если есть страна, будут и газеты. И можно из них почерпнуть хоть какую информацию.

Ага, размечталась!

Реформы образования Варя не учла, и получив в свои руки «Санкт-Петербургские ведомости», смотрела на них, как баран на новые ворота.

Увы.

«Еры», «Яти» и прочие весьма нужные буквы просто рябили в глазах. Единственное, что «порадовало», и то весьма сомнительно, это дата.

Ну, здравствуй, восемнадцатый век. На дворе стоял август. Конец августа 1784 года.

Получив эту информацию, Варя опять задумалась.

Даты она учила, хотя бы в первом приближении, и кое-что помнила.

Сейчас на троне Екатерина Вторая. Это хорошо, она не дура, и страна при ней жила… ладно, более-менее стабильно? Кажется… или нет?

Войны точно были. С турками были, Суворов куда-то ходил через Альпы, в Париж ходил!

О, Париж!!!

И не в смысле романтики и красоты. А в смысле… Великая, елку ее палкой, французская революция! Бастилия пала? Пала! И аккурат в 1789 году. То есть через пять лет?

А потом… упс!

Потом будет беда.

Наполеон-с!

Вот о чем Варя отлично знала, так это о корсиканце. И нет, ничего хорошего она о нем сказать не могла. Великий человек?

Может быть. Только вот Варя знала о нем, что от наполеоновских войн в России умер каждый шестой человек. Триста тысяч военных, русских военных, а сколько мирных людей? Убитых, умерших от голода после «реквизиций»? Их кто считал?

Нет?

Крестьяне еще нарожают?

Нарожали. И память оставили.

Допустим, Варя дворянка, ей проблемы не грозят, но… все равно неприятно. Начнем с того, что у нее тут ребенок. И муж. И вообще, она должна такую пакость, как Наполеон, оставлять своим детям?

Варя серьезно задумалась.

Кто знает, что бы она решила, и что придумала, мимоходом листая газеты и с боем продираясь сквозь орфографию восемнадцатого столетия, но сомнения женщины раз и навсегда развеял ее папенька. А именно — князь Иван Андреевич Прозоровский.

Варя пока еще не вставала, разве что до ночной вазы и обратно. Видимо, потому папенька и решил навестить неразумную дщерь. Вошел, опираясь на трость, опустился в кресло.

Мебель жалобно скрипнула.

Иван Андреевич был одет по-домашнему, как было принято говорить — неглиже. Варя легко опознавала и жилет, и шлафрок, учила в истории костюма. Правда мех… это соболя? И бархат, и золотое шитье, стоит шлафрок, похоже, весьма и весьма дорого. Да и сапоги на ногах у папеньки, даром, что домашние, расшиты золотом и украшены явно не стразами Сваровски, не родился еще Даниэль, еще лет сто до его рождения.

Парика папенька не надел, и Варя отлично видела «три седые волосинки в два ряда». Кровать достаточно высокая, а вот кресло — низкое. И папенька ростом с сидящую собаку.

Весь обвислый, брылястый, дышит, как загнанный мопс, и вообще, чем-то на мопса и похож. Собака-то симпатичная, а вот папеньке не повезло.

Сидит, смотрит. Может, Варя должна что-то сказать?

Ладно.

— Поздорову ли, папенька?

Папенька мощно прочистил нос, и наконец соизволил заговорить.

— Мужу твоему я отписал сразу же по рождении сына. И получил, наконец, ответ.*

*- Рыбкин, Николай. Генералиссимус Суворов. Жизнь его в своих вотчинах и хозяйственная деятельность: по вновь открытым источникам за 1783 и 1797 годы и местным преданиям его вотчин / издал Н. Рыбкин. — Москва: типография Ф. Иогансон, 1874. По его уверениям Суворов в то время находился в своей Ундольской вотчине, т.е. примерно 140 верст от Москвы. Прим. авт.

Варя смотрела молча.

А что тут скажешь? Дай почитать?

— Сына он своим не считает, тебя видеть не хочет. Дура! Дочь твоя направлена им в Смольный под личное руководительство мадемуазель де Лафон. Прошение его в Синоде, конечно, отклонят, развода у вас не будет…

Варя молча слушала.

Картина получалась нерадостная.

Кажется, она — то, что в двадцать первом веке ласково называют «светская бледи»? Простое название домыслить тоже несложно. Папенька разошелся, и метал громы и молнии.

Понятно.

Если б блудящая дочка померла при родах, можно было бы и сына папеньке его протолкнуть, или вообще, объявить его мертвым, чего там! Крепостным больше, крепостным меньше!

Дочка не померла. И даже шашни свои скрыть от супруга не смогла, так что муж ребенка признавать не готов. Прошение о разводе он подал, но это уж вовсе позор для всех Прозоровских, Иван Андреевич с кем надо пошепчется, и развода не будет.

Варя сосредоточенно размышляла.

— Где же мне жить…

Отец засопел еще сильнее.

Дочь ему нужна была в доме, примерно, как таракан на макушке,. Но ведь дочь же! Не выгонишь! В имение ей хода нет, Алексашка с ней разводится, и видеть ее не хочет, в городской дом — тоже.

— Покамест у меня поживешь. Там посмотрим…

Варя кивнула. И принялась благодарить папеньку за его любовь и милосердие. Усердно благодарить, пока папенька не заулыбался. А что?

Ласковое слово — оно