Восхождение Морна. Том 2 - Сергей Леонидович Орлов

Тем временем площадь ожила.

Не сразу, а с задержкой, как бывает после грозы, когда люди ещё несколько секунд стоят и смотрят на небо, не веря, что всё закончилось. Потом кто-то выдохнул, кто-то хмыкнул, и тишина лопнула, как мыльный пузырь.

— Это что сейчас было? — спросил кто-то справа, и голос звучал так, будто человек не до конца верил собственным глазам.

— Озёрова, — ответили слева. — Она… она ушла. Просто взяла и ушла.

— Да ладно. Та самая Озёрова? Которая в прошлом году Хромому Гришке три пальца отморозила за то, что он не так посмотрел?

— Она самая.

Голоса наползали друг на друга, путались, захлёбывались. Кто-то присвистнул, кто-то заржал, нервно и коротко. Толпа загудела, как потревоженный улей, и в этом гуле я различал обрывки фраз: «…видал, как она покраснела?», «…а он стоит и лыбится…», «…ушки, говорит, тебе идут…», «…либо он псих, либо у него стальные яйца…».

Последнее мне понравилось. Надо будет запомнить для мемуаров.

Ко мне подошёл Петро.

Выглядел он паршиво, и это ещё мягко сказано. Рожа опухла и начала наливаться лиловым, обещая к вечеру превратиться в нечто среднее между перезрелой сливой и задницей павиана. Один глаз заплывал, нос распух и торчал на лице как варёная картофелина, а из ноздрей всё ещё сочилась кровь, которую он размазывал грязной тряпкой.

— Слышь, — он говорил гнусаво, из-за чего слова выходили смешными и невнятными. — Ты это… ну…

Замолчал. Пожевал разбитыми губами. Сплюнул под ноги сгусток крови.

— Чего хотел? — спросил я.

Он потоптался, переступая с ноги на ногу, и почесал затылок свободной рукой. Для человека, который пару минут назад пытался раскроить мне череп топором, он выглядел на удивление смущённым.

— Ну, это. Насчёт топора. Погорячился. Бывает.

Я молча смотрел на него и ждал продолжения.

— Тут так заведено, понимаешь? — он развёл руками. — Приезжает всякий народ. Кто с понтами, кто без. Кто думает, что раз из столицы, так ему все тут в ножки кланяться должны. Надо ж как-то понять, кто чего стоит. Ну и… проверили тебя, короче.

— Проверили, — повторил я без выражения.

— Ага. На вшивость, типа. Мы ж не собирались по-настоящему… ну, там, калечить или чего. Так, поколотили бы немного, объяснили бы, как тут дела делаются. И успокоились. Местный обычай, можно сказать.

Занятный обычай. Интересно, много ли «проверенных» потом откапывали в канавах за городской стеной.

— И как? — спросил я. — Проверили?

— Угу, — он скривился, и непонятно было, от боли или от попытки изобразить что-то вроде улыбки. — Руки есть. Башка варит. Не ссышь. Тут таких уважают.

Он шмыгнул разбитым носом, поморщился от боли и отбросил тряпку в пыль.

— А эта, — он понизил голос и мотнул головой в сторону ворот, туда, где скрылась Серафима. — Озёрова. Она тут три года уже. И три года все от неё шарахаются как от чумной. Серьёзно. Психованная баба, ей слово скажешь не то — и всё, стоишь как дурак, пока не оттаешь. Если оттаешь вообще.

Он посмотрел на меня, и в маленьких заплывших глазках мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на опаску. Или на смесь того и другого, которая в этих местах, видимо, заменяла нормальные человеческие отношения.

— А ты ей вот так, — он покрутил пальцем у виска. — Прям в лоб. Ушки, говоришь, идут. И она… она чё, реально покраснела?

— Похоже на то.

— Ну ты даёшь, — он покачал головой и тут же скривился, схватившись за висок. — Ты либо везунчик, какого свет не видывал, либо совсем отбитый на всю голову. Третьего не дано.

— Почему не дано? Может, я и то, и другое сразу.

Петро хмыкнул, постоял ещё секунду, разглядывая меня как диковинную зверушку, и побрёл к своим, бормоча что-то под нос. Походка у него была неуверенная, и пару раз он качнулся так, будто вот-вот упадёт.

Я проводил его взглядом и повернулся к карете.

Марек стоял у дверцы, скрестив руки на груди, и выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Он молчал, но молчание это было красноречивее любых слов. Молчание, которое говорило: «Наследник, я слишком стар для этого дерьма».

— Что? — спросил я невинно.

— Ничего, — он покачал головой. — Абсолютно ничего. Мы в городе меньше получаса, а вы уже успели избить троих стражников, оскорбить местную знаменитость и едва не превратиться в ледяную скульптуру. Всё идёт по плану.

— У нас был план?

— Был. Въехать тихо, устроиться, осмотреться. Не привлекать внимания.

— А, этот план, — я кивнул. — Да, с ним как-то не сложилось.

Марек открыл рот, явно собираясь сказать что-то ещё, но тут сверху раздался голос Сизого:

— Братан! Ты как вообще⁈ Живой⁈ Я уж думал, она тебя в сосульку превратит, реально! Стою, смотрю, а ты прёшь на неё как баран на новые ворота, и она такая вся светится, и холодно становится, и я думаю — ну всё, капец Артёму, сейчас его разморозят и по кусочкам соберут…

— Сизый, — перебил я. — Я в порядке.

— Да я вижу, что в порядке! Но это ж вообще! Это ж… — он замолчал, подбирая слова, и перья на его голове встопорщились от возбуждения. — Это ж надо было додуматься! Идти на неё! Когда она вся такая! И потом про ушки! Я чуть с крыши не свалился, честное слово!

— Почему не свалился? Было бы забавно.

— Ха-ха, очень смешно, — он обиженно нахохлился. — Я, между прочим, переживал. По-настоящему переживал. Думал, придётся нового хозяина искать, а где таких найдёшь, которые в горящие мельницы лезут и с криомантками флиртуют?

— Я не флиртовал.

— Ага, конечно. А что это было? «Ушки тебе идут»? Это, по-твоему, светская беседа?

Соловей спрыгнул с козел и подошёл ближе, на ходу заворачивая свой палаш обратно в промасленную тряпку.

— А ведь неплохо, молодой господин, — он ухмыльнулся в бороду. — Неплохо. Я в своё время тоже любил с огнём поиграть. Ну, не с таким буквальным, а с женским, так сказать. Была у меня одна история под Черниговом, там служила одна вдова полкового интенданта, характер — чистый порох, глаза — как угли, а…

— Соловей, — Марек поднял руку. — Не сейчас.

— Я просто хотел сказать, что понимаю. Молодость, горячая кровь, красивая девушка. Пусть даже с ушами и способностью заморозить тебе причиндалы одним взглядом. Сердцу не прикажешь.

— Это был тактический манёвр, — сказал я. — А не романтический интерес.

— Ага, — Соловей кивнул с видом человека, который слышал это объяснение тысячу раз и ни разу не поверил. — Тактический. Конечно. Именно так я и объяснял своей подруге, когда она застала