Восхождение Морна. Том 2 - Сергей Леонидович Орлов

Отличный план, Артём. Подойти к женщине, которая может превратить тебя в ледяную статую. Что дальше? Засунуть голову в пасть мантикоре? Станцевать на минном поле?

— Стой, где стоишь, — её голос резанул воздух. — Ещё шаг, и я…

— Заморозишь меня? — я сделал второй шаг, и холод тут же напомнил, кто тут главный. Забрался под рубашку, прошёлся ледяными пальцами по рёбрам, сжал грудную клетку так, что дыхание на секунду перехватило. — Можешь попробовать. Но сначала выслушай.

— Мне не интересно слушать твои оправдания.

— Это хорошо, — третий шаг, и я почувствовал, как немеют пальцы на ногах, — потому что оправдываться я не собираюсь.

Два с половиной метра между нами. Иней на земле уже не полз, а рос, поднимаясь острыми кристаллами, похожими на миниатюрные копья. Один из зевак, стоявший слишком близко, отпрыгнул с руганью, когда белые иглы кольнули его сквозь дырку в сапоге.

Серафима вскинула руку, и воздух между нами сгустился, пошёл рябью. Я видел, как в этой ряби что-то формируется, что-то острое и холодное, готовое сорваться с её пальцев и вонзиться мне в грудь. Не лёд даже, а сама зима, сконцентрированная в одной точке.

— Последнее предупреждение, — сказала она. — Я не шучу.

— Я тоже.

Четвёртый шаг.

Ноги уже не слушались как надо. Колени сгибались с трудом, будто суставы начали схватываться, и каждое движение требовало отдельного усилия. Холод добрался до бёдер, поднимался выше, и где-то в районе живота начало неприятно тянуть, как бывает, когда слишком долго сидишь в ледяной воде.

Мысленно я уже прощался с репродуктивной функцией. Жаль, конечно. Мы так мало времени провели вместе в этом новом теле. Я даже толком не успел ей воспользоваться.

Два метра.

Её глаза расширились. Всего на мгновение, но я это заметил. Там, в фиолетовой глубине, что-то изменилось. Злость никуда не делась, но к ней примешалось другое. Растерянность, может быть. Или любопытство. Люди не идут навстречу опасности, это противоречит всему, чему нас учит эволюция. А я шёл, и она не понимала почему.

Если честно, я тоже не до конца понимал. Но останавливаться было уже поздно. Назад пути нет, только вперёд, прямо в объятия гипотермии и возможной смерти от обморожения.

Кто-то за спиной охнул. Кажется, Соловей. Или кто-то из толпы. Я не оборачивался, чтобы проверить.

Пятый шаг.

Полтора метра, и холод уже кусал по-настоящему. Не щипал, не покалывал, а именно кусал, впивался в кожу мелкими острыми зубами и не отпускал. Пальцы на руках онемели полностью, и я не был уверен, что смогу сжать кулак, если понадобится. Лицо горело, как после долгой прогулки в мороз, и я чувствовал, как стягивается кожа на скулах.

Зубы начали стучать. Я стиснул челюсти так, что заныли дёсны, но мелкая дрожь всё равно пробивалась, заставляя подбородок подрагивать.

Не сейчас. Только не сейчас. Ты не можешь выглядеть жалким, когда пытаешься произвести впечатление.

Хотя какое, к чёрту, впечатление. Я пытаюсь не умереть. Впечатление — это побочный эффект.

— Ладно, — сказал я, и голос вышел хриплым, с паром изо рта, который тут же превращался в мелкие льдинки. — Давай начистоту.

— Начистоту? — она фыркнула, и от этого звука в воздухе закружились снежинки. Настоящие снежинки, среди лета, посреди пыльной площади, где ещё пять минут назад люди изнывали от жары. — Ты оскорбил меня при всём гарнизоне. И теперь хочешь поговорить начистоту?

— Именно.

Шестой шаг.

Метр между нами. Я чувствовал холод, который исходил от неё волнами, чувствовал запах, свежий и чистый, как первый снег поутру или как воздух в горах, куда ещё не добралась цивилизация с её вонью и копотью. Чувствовал, как бьётся жилка у неё на виске, быстро и часто, выдавая волнение, которое она пыталась скрыть за маской ледяной ярости.

Красивая. Даже сейчас, когда она готова меня убить. Особенно сейчас.

Хотя это, наверное, гипоксия от холода. Мозг начинает выдавать странные мысли, когда ему не хватает кислорода.

— Да, я сказал это слово, — мой голос звучал странно в сгустившемся воздухе, будто приглушённый невидимой ватой. — Громко. При всех. И знаешь что?

Она молчала и ждала. Рука всё ещё была поднята, пальцы чуть согнуты, готовые щёлкнуть и обрушить на меня всё, что она копила эти несколько минут. Но не обрушивала.

Я проверил её эмоции снова. Гнев просел до сорока процентов. Любопытство выросло до двадцати пяти и продолжало расти. Неуверенность — одиннадцать, тоже ползёт вверх.

Работает. Медленно, но работает.

Седьмой шаг.

Полметра. Я мог бы протянуть руку и коснуться её, если бы рука ещё слушалась. Холод на таком расстоянии был почти невыносимым, он давил со всех сторон, сжимал грудную клетку, заставлял сердце биться тяжело и неровно. Ресницы начали слипаться от изморози, и мир вокруг подёрнулся белёсой дымкой.

Но я всё ещё стоял. И всё ещё смотрел ей в глаза.

— Эти ушки тебе очень идут.

Слова вылетели раньше, чем я успел их обдумать. Просто выскочили изо рта, повисели в морозном воздухе и упали между нами, как граната с выдернутой чекой.

Где-то за спиной кто-то издал звук, похожий на умирающего тюленя. Кажется, это был Сизый. Или Соловей. Или они оба одновременно.

Серафима моргнула.

Рука, которая секунду назад готовилась превратить меня в замороженный полуфабрикат, дрогнула и опустилась на пару сантиметров. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы я понял, что попал. Куда именно попал, в яблочко или в собственную могилу, пока неясно, но определённо попал.

— Что… — она запнулась, и это было странно, потому что до этого каждое её слово падало как ледяной кирпич, точно и тяжело. — Что ты сказал?

— Я сказал, что тебе идут эти ушки, — повторил я, и мой голос звучал спокойнее, чем я себя чувствовал. Внутри всё орало «беги, идиот, беги», но снаружи я как-то умудрялся держать лицо. — Не знаю, как выглядят остальные Озёровы, но тебе они определённо к лицу. Это комплимент, если что. На случай, если ты давно их не слышала.

Она уставилась на меня так, будто я только что заявил, что небо зелёное, трава синяя, а император на самом деле переодетый гоблин.

— Ты… — голос дрогнул. — Ты издеваешься, что-ли?

— Ни капли.

— Я могу тебя заморозить. Прямо сейчас. Одним движением.

— Можешь, — согласился я. — Но не станешь.

— Да? И почему это?

— Потому что тебе интересно.

Она открыла рот, чтобы возразить, и я продолжил, не давая ей вставить слово:

— Впервые за долгое время кто-то не пятится от тебя в ужасе. Не бормочет извинения, глядя в пол. Не пытается сбежать, пока ты отвлеклась. Вместо этого