Неправильный попаданец - Катэр Вэй

Я отошёл подальше от этого ужасающего разлома и присел на тушку одной из птиц. Дыхание, на удивление, было почти в норме. Видимо, астма почти прошла — недуги Петруши отходят на второй план. Это радовало. Вскоре начали подходить все выжившие участники группы.

После пересчёта выяснилось: мы потеряли без вести пять волков — и ещё столько же принесли в виде убиенных.

Поскольку спутники уже набрались опыта, они успели выпотрошить всех врагов. В птицах обнаружились странные камушки — уже не бусины, а именно камушки. Они имели форму солнышка, какое рисуют трёхлетние дети: вроде велосипедной звёздочки, только жёлтой и пузатой. Такие камешки находились почти в каждой птице — что крайне меня удивило. Ещё больше поразило их расположение: там, где у обычных птиц гузка, иначе говоря — в жопе.

Всего таких «солнышек» мы собрали сорок семь штук. Кроме того, у меня оставалось около сорока маленьких фиолетовых бусин и двадцать крупных.

Я положил руку на волка и понял: сил хватит впритык. На каждого требовалось около двадцати единиц — то есть по три-четыре фиолетовые бусины. Я взглянул на «солнышко» и крупную фиолетовую бусину. Срочно требовалось мнение эксперта.

— Пушистик!!! — позвал я.

Передо мной появился хомяк, закованный в латный доспех. Он сидел на крошечном стульчике, поставив перед собой меч остриём в землю. Рукоять лежала у него на коленях. Хомяк водил по лезвию оселком, подтачивая кромку. Весь доспех был залит кровью. Шлема не было: на голове — окровавленные бинты, один глаз перемотан. Одна из мухоловок мирно спала у него на темечке, мерно покачиваясь в такт движениям хомяка. Вторая бодрствовала и настороженно оглядывалась по сторонам.

— О великий воин! — решил я подыграть этому выпендрёжнику. — Скажи мне: не дам ли я дуба, если сожру это солнышко?

Хомяк, услышав лестные для его уха слова, не отвлекаясь от своего занятия, поднял морду. На его лице читались все муки этого мира — морда хомяка, прошедшего сотни битв и видевшего тысячи смертей. Он тяжело взглянул на «солнышко» и едва заметно кивнул.

Что означал этот кивок — чёрт его знает. «Да ты сдохнешь⁈» или «Да ешь, всё хорошо»? Я русский — мне нужна конкретика, блин! Решил пойти другим путём: достал крупную фиолетовую бусину и, показав её, спросил:

— Я могу сожрать это?

Всё повторилось: долгий томный взгляд и тяжёлый кивок.

«Ладно, животное, сам допрыгался. Хотя… у меня же есть ещё эксперт. Петь, а Петь, мы не сдохнем ведь?»

— Ты сдохнешь, а я заберу себе своё тело! — прозвучал нелицеприятный ответ.

Да что с этими подростками не так? Я же ничего ему не сделал! После «шпили-вили» с богиней больше его не запирал. Ну, стоит ценз на разных видосиках в моей башке — но всё остальное-то открыто!

Не став долго размышлять, я взял и закинул свежий «жопный» камень в рот. Я ещё не успел его проглотить, но уже понял: мохнатый меня наколол. В голове взорвалось солнце — меня ослепило изнутри. Не знаю, как это объяснить: чувства отключились, мыслей не осталось — будто я внезапно превратился в кирпич.

Самой боли как таковой не было, а вот осознание того, что я — человек, пришло ко мне, наверное, лишь через минуту. Вместе с ним вернулось и ощущение времени. В памяти сохранилось всё: я помнил, как стоял и тупо пялился в глаза Климу. Тот стоически выдерживал наш молчаливый поединок взглядов.

Когда я заглянул внутрь себя, то изрядно удивился. Силы прибавилось всего-то на пять единиц. Но не успел я задать вопрос, как вдруг понял: это ускоритель! Или как его ещё назвать — не знаю.

Скорость восстановления моей силы увеличилась в разы — на вскидку, примерно до пяти единиц в минуту. Интересно, на какой срок действует эффект? И можно ли его усилить или продлить — скажем, путём поедания большего количества этих самых «солнышек»?

Через четыре минуты мой резерв заполнился и я выпустил импульс. Я издал стон — стон боли. «Какой же я олень!» — пронеслось в голове. — «У меня ведь две руки, ДВЕ!» А я выпустил все свои силы через одну — и она чуть не расплавилась. При этом к прежним оттенкам моей энергии добавилось яркое золотое свечение.

Рука горела огнём, нещадно пекла. Я попытался направить туда капельку силы для регенерации, которая уже успела восстановиться, но стало лишь хуже. Знахарь, заметив мои мучения, подошёл и провёл по моей руке своей. Боль исчезла почти мгновенно, зато Добромир скривился.

— В опасные игры играешь, Толя. Ты почти выжег свои сосуды. Будь аккуратнее с дармовой силой! Ничего просто так не даётся — у всего будет своя цена, — пробасил он наставительным тоном.

Я хотел ответить резко, но сдержался. Всё же он мне серьёзно помог. Накопление энергии шло с прежней скоростью — через четыре минуты я поднял следующего волка. Только теперь распределял силу через обе руки. Это сработало: жжение осталось, но уже не такое невыносимое.

Видимо, из-за высокой скорости накачки сила становилась какой-то… ядовитой. Она дико разъедала мои каналы и сосуды, двигаясь по ним.

Наконец был воскрешён последний из моих слуг — лягух Биба, которого собрали по кускам и сшили суровой ниткой. Настал черёд целой пичуги.

Мы нашли её быстро: Андрей умудрился упокоить птицу крайне аккуратно — пробил сердце, не повредив остального. Я приложил руки к тушке и понял: для её воскрешения тоже потребуется около двух десятков «капель».

Несмотря на то, что после шести воскрешений сосуды жгло немилосердно, я решился на седьмой трюк. Я выпустил импульс, слегка взвыл от боли и еле удержал в себе жидкость. Краник выпустил лишь пару капель.

Птица встрепенулась, вскочила на лапки, осмотрелась и уставилась на меня.

— Кок-ко?

— Не понял? А переводчик что, сломался? — ошарашенно выпалил я.

— Ккоко-корко-ко!

— Что теперь с тебя толку? Птиц безголовый.

— Пипеп! — хомяк возник прямо перед птицей и схватился за пухлые щёчки.

— Пушистик? Что за дела? — обеспокоился я.

— Пи-по-по-пип…

— Кок-кур-ко.

Короче говоря, птица то ли не могла говорить по-человечьи, то ли мой «переводчик» не знал всех языков. Главное, что хомяк её понимал. Птица что-то вещала, а Пушистик переводил. Судя по его реакции, услышанное стало сюрпризом и для него: хомяк бледнел. Да-да, именно бледнел! Хотя… нет, ошибочка: он поседел! Седой хомяк — ужас!

Когда хомяк закончил свой пищащий рассказ, мне казалось, что поседел и я вместе с ним. Волосы точно зашевелились