Укротитель Драконов 3 - Ярослав Мечников

— Этот отвар для всадников, — сказал он. — Это я знаю.

В груди у меня тихо ёкнуло. Знает, значит.

— Я не знал, что для всадников. То что для всадников, это Костяник мне сказал. Мне его давали в племени. Перед ритуалом с яйцом. Чтобы не подкосило.

— Не очень-то помогло, раз яйцо тебя трижды отвергло.

— Помогло не упасть, — ответил ровно. — Подготовка к ритуалу тяжёлая, и телом, и головой. Без отвара я бы до яйца не дошёл. А ритуал, это отдельная история. Отвар тут ни при чём.

Пепельник стоял с открытой бадейкой и слушал. Кивнул один раз в знак того, что услышал и положил себе на полку.

— И этот отвар, по-твоему, даёт силу любому.

— Я не знаю.

Сказал это второй раз за минуту и понимал, что это лучшее, что могу делать сейчас. Шестнадцатилетний пацан, отвергнутый племенем, выросший на отцовских разговорах через письмо. Знать всё про отвары всадников я не должен. Знать кое-что от шаманки и от лекаря могу. Между этими двумя точками и сидеть.

Пепельник поднёс бадейку к губам. Сделал глоток. Подержал на языке и проглотил.

Постоял.

Окно в углу зрения мигнуло коротко.

[ОТВАР СПОРЫШ-КАМНЯ. Объект]

[Резонансных телец в лёгочной ткани: не обнаружено]

[Активные компоненты пройдут через тело без эффекта]

[Прогноз: ощущения отсутствуют]

Так и думал, что без той самой нити под рёбрами, отвар работал как обычный травяной настой. Может, чуть тёплый, чуть горький. И всё.

— Ничего, — сказал Пепельник.

— И не будет ничего, — кивнул я. — Пока не сядете рядом со зверем. Это не выпил и сразу Всадник. Это для тех, кто работает с дрейком напрямую. Я когда работаю, ощущаю это тут.

Положил ладонь себе на грудь, чуть ниже ключиц.

— Что именно ощущаешь.

— Усталость. Будто долго бежал. Голос садится, в висках стучит. Отвар это снимает. На время. Чтобы зверь не услышал, как я устал.

Он стоял и думал долго. Я насчитал семь вдохов. На восьмом он сказал:

— Падаль. Ты темнишь.

Голос пошёл тише прежнего. Это у него знак, наверняка, когда Пепельник переходил на шёпот, нужно слушать особенно внимательно, потому что после шёпота приходили решения.

— Ты говоришь, что тянет. Не говоришь, что именно тянет. Ты говоришь, что отвар помогает. Не говоришь, чему помогает. Ты ходишь вокруг одного слова и обходишь его, как обходят горячий камень. Молчун с тобой час и записывал ответы. Я их прочёл. Хорошие ответы. Гладкие. И за каждым гладким ответом я слышу то, что ты не сказал.

Я молчал. Сзади за плечом у меня Молчун всё так же не дышал.

— Молчун пишет мне в отчёте, что у тебя есть метод, что метод этот завязан на твоём подходе, что подход твой клан может взять через тебя как мастера. Я Молчуну верю. Молчун редко ошибается в зверях. Только Молчун, — он чуть кивнул в сторону парня за моей спиной, — мне сказал ещё одну вещь. Что ты охотно идёшь на сотрудничество. Что ты хочешь быть в клане. Это он мне написал. А я хочу услышать от тебя.

Поднял на меня глаза. И в этих красных, не моргающих глазах сидело что-то такое, от чего под рёбрами повеяло сквозняком.

— Ты ходишь по тонкой горной тропе, Падаль. С двух сторон от тропы пелена. И в пелене тебя кое-кто уже ждёт. Я могу столкнуть тебя сейчас. Могу не столкнуть. Решает твой следующий ответ. Что это за сила, которую ты тянешь из себя. И как ты собираешься передать её другим.

В горле пересохло. Я сглотнул спокойно.

Помолчал. Собирал мысли. Они у меня в этот момент шли быстро и складно, потому что я этот разговор крутил в голове — не с Пепельником, так с кем-то другим, рано или поздно.

— Первое, — сказал я. — Когда мы с Грохотом говорили, речи о том, чтобы я учил других, не шло. Был уговор простой. Я делаю одного дрейка в неделю. Молчун рядом, наблюдает. Я получаю свой дом и свой паёк. Сейчас условие новое.

Губа у Пепельника дёрнулась, как у человека, который услышал то, чего слышать не собирался. Я продолжил, не останавливаясь.

— Это первое. Второе. Я согласен попробовать научить. Я не темню. Я говорю как есть. Сила, которую я в себе чувствую, работает у меня по одному правилу. Если я уважаю зверя как существо, которое думает и решает, что-то подключается. Я не знаю, как это назвать. Это что-то идёт от меня к нему и обратно. Без уважения никакого подключения нет. Сколько ни гуди из груди, сколько ни шепчи, сколько ни корми с руки. Это самое важное, что я могу про себя сказать.

Пепельник слушал, не перебивая. Бадейку в руке держал ровно, пар из горлышка тонко шёл и оседал на его пальцах.

— ТЫ ГОВОРИШЬ О СВЯЗИ.

Это он сказал не громко, но жёстко. Жёстче всего, что я от него слышал за все недели. Голос пошёл низом, и в нём прорезалось предупреждение.

Связь, в клане, в устах Железной Руки, это слово опасное. Назвать вслух то, что я делаю, словом «связь», значило признаться в том, чего у отвергнутого быть не может, и одновременно поднять флаг, на который слетится больше внимания, чем я сейчас в состоянии нести.

— Какая связь, — сказал я и сам услышал, как у меня в голосе села обида, которая у шестнадцатилетнего Аррена жила в груди три года. — Связь у тех, у кого Дар. У тех, кого яйцо приняло. Меня яйцо отвергло трижды. Какая у меня связь. Это что-то другое. Я не знаю, как назвать. Если бы у меня была связь, я бы сейчас не в загонах сидел, а у деда в Громовом Очаге.

Слова пошли сами. Они в этом подростке были, я их только выпустил.

— Это не связь, — повторил тише. — Это просто внимание к зверю не как к товару, а как к тому, у кого внутри что-то есть. Если так подойти, зверь отвечает. Чем именно отвечает, мне самому не до конца ясно. Но отвечает.

Пепельник молчал. Дышал чуть чаще, чем до этого. Я это видел по тому, как у него по куртке на груди шла мелкая ровная волна. Раньше волны не было.

— Нам не нужна смена философии, Падаль, — сказал он наконец. — Нам нужны методы. Ты понимаешь, чем философия отличается от метода? Метод можно записать. По методу можно обучить десятерых. По методу клан работает. Философия в