Укротитель Драконов 3 - Ярослав Мечников

Бычья Шея хмыкнул.

— Хитро, — сказал. — С Каменным. Зверя проверим, и пацана проверим, и сами поучимся.

— Поучимся, — кивнул Пепельник. — А завтра соберёмся снова. Тут же, в этом зале. С отчётом Молчуна на столе и с тем, что я сам увижу в загоне. И решим уже не на нюх, а на знание.

Игла подалась чуть вперёд. Чётки молчали у неё на коленях. Лицо натянулось.

— А до с-смотра вс-сего ничего, — прошипела. — Не уп-спеем разобрать. У нас-с дрейк за дрейком в графике. Имперц-цы приедут, а мы будем с-сидеть и ню-юхать.

— Успеем, Игла, — Пепельник на неё глянул. — На смотре мы поставим всё так, как нужно нам. Чтобы имперцы остались довольны кланом. Чтобы они увидели, что зверь обучен и идёт под седло. И чтобы они одновременно увидели, что парень в этом деле один не вытянет, что без клана он пустое место. Это работа отдельная, я её на себя беру.

Грохот наконец поднял голову. Посмотрел на Пепельника долго.

— Сделать имперцу так, чтобы он восхитился клановой работой, а на мальчишку посмотрел как на ремесленника. Не как на чудо. Это ты предлагаешь.

— Это.

— Сложная задача, Пепельник.

— Сложная. Поэтому и беру на себя.

Грохот покивал медленно. Перевёл взгляд на Иглу, на Бычью Шею. Бычья Шея пожал плечами, мол в зале вы решайте. Игла молчала, но видно было, что у неё внутри клокочет, и она это держит.

И тут Грохот заговорил снова, голос пошёл ниже.

— А Тень?

В зале будто потяжелел воздух.

— А что Тень, — отозвался Бычья Шея осторожно.

— Тень что говорит. Тень говорит, что в глубине пелены шевелится. Тень говорит, что в эту зиму подъём будет не как обычно. Тень говорит, что Великий Прилив на пороге. Мы его сколько лет слушаем? Десять? Пятнадцать? Слушаем и киваем, потому что мглоходы они все такие, им положено пугать. А если он прав?

Никто не ответил.

— Если он прав, — продолжил Грохот, — то все наши заботы про Падаль, про имперцев, про дрейков, про смотры, всё это вместе не стоит и медного зуба. Мгла поднимется на ярус, на два, на три. Загоны зальёт. Бараки зальёт. Среднюю зальёт. И мы будем стоять на Верхнем и смотреть, как клан уходит под лиловое.

Палец перестал стучать.

— Я этого мглохода не люблю. От него тянет. От него у меня под рёбрами холодно. Но он на моей памяти ни разу не ошибся. Ни разу. Просто говорил редко. Слишком редко. И я его держу здесь для таких случаев, а теперь когда говорит, предупреждает. Слушать не хотим.

Пепельник стоял и молчал. Лично он Тени не верил. Считал, что мглоход преследует свой интерес, какой именно, никто не знал, но интерес был. Мглоходы все одиночки, в команду не ходят, к клану привязаны слабее, чем к Пелене. Сказать сейчас об этом Грохоту? Нет, не стоило. Грохот это знал и сам, не хуже Пепельника. Просто сегодня бремя главы клана давило на него тяжелее обычного, и Пепельник видел, что давит.

Бычья Шея тоже молчал. Игла молчала. И эта общая тишина, видно, сказала Грохоту больше, чем сказали бы любые слова.

— Ладно, — выдохнул он. — Мне всё ясно.

Опёрся ладонями о подлокотники, медленно поднялся. Кресло под ним крякнуло.

— Совет Рук окончен. По делам. Утром собираться не будем. Назначаю на сегодняшний вечер, после прогулки Падали и тебя Пепельник с Каменным. Тут же, в этом зале. Пепельник, к этому часу хочу твои выводы по дрейку и первый лист от Молчуна, что успеет.

— Будет, Грохот.

— Игла. От загонов с Каменным и сегодня держись. Слово моё пока в силе.

Игла поджала губы. Чётки звякнули.

— С-слушаюсь.

— Бычья Шея, охотникам передай, чтобы держали уши открытыми. Если Тень будет шастать у Глотки Ветра, я хочу знать, когда вышел, когда вернулся.

— Понял.

Грохот кивнул сам себе. Постоял у кресла. Здоровый глаз ещё раз прошёлся по лицам.

— По делам.

Пепельник развернулся первым. Бычья Шея за ним. Игла поднялась медленно, разглаживая ладонями ткань на бёдрах, и пошла следом, чуть приотстав.

* * *

— Ну что, Молчун. Достаточно подробно я тебе всё разъяснил?

Молчун сидел на табурете, упёршись локтями в колени, и глядел в пол под мои сапоги. Брови сведены, на лбу залегла глубокая складка. Видно, что переваривает услышанное и не очень-то у него это переваривание идёт.

Потом поднял глаза. Посмотрел на меня, и в этом взгляде сидело растерянное недоверие. Будто человек слушал, кивал, записывал, а под конец понял, что в голове у него не сложилось ничего цельного.

И это правильно, что не сложилось. Я весь этот час работал ровно на то, чтобы не сложилось.

Потому что про настоящее я ему сказать не мог. Не мог про нить под рёбрами, не мог про окно Системы, которое мигает в углу зрения. Не мог про то, что мои методы у других не пойдут просто так, по разнарядке, потому что нужно не приёмы заучить, а голову переломить. Зверя начать видеть не как зверя, а как кого-то, с кем можно разговаривать. Без этого хоть тысячу пунктов запиши, ничего не выйдет. А такой головы в клане я пока встретил только у одного человека. У Молчуна. И то я уже не был уверен, чего в нём сейчас больше, сострадания к зверю или страха перед Грохотом и Пепельником.

Поэтому отвечал ему размыто.

Старая моя привычка, со времён комиссий и проверяющих. Сказать много, говорить ровно, ни на одной фразе не споткнуться, а на выходе у слушателя в руках ничего конкретного. Только общее ощущение, что собеседник серьёзный и в теме.

Как тебе удаётся находить подход к каждому дракону? — это был его первый вопрос. Молчун писал его на листке аккуратным мелким почерком и смотрел теперь поверх журнала.

Я пожал плечами.

— А как тебе удаётся находить подход к разным людям, Молчун? К Грохоту так, к Костянику этак, ко мне по-третьему. С каждым по-своему. Слушаешь, смотришь, прикидываешь, чего человеку сейчас надо. С драконами то же самое. Слушаешь зверя, смотришь, ждёшь, пока он сам тебе подскажет, что ему сейчас нужно.

Молчун тогда задумался. Зацарапал пером по листу.

Ответ вроде ерундовый, простой, а с другой стороны не подкопаешься. Каждому человеку правда нужен свой подход, любой это знает. И если про драконов сказать то же самое, выходит почти как разрешение от ответа. Я