Лекарь Империи 13 - Александр Лиманский
— Тише, — её голос был мягким, как колыбельная. — Тише, маленький. Я помогу. Сейчас будет легче…
Парень поднял голову.
Одно мгновение — и Елена увидела его глаза. Не пустые. Не стеклянные. Полные ненависти. Чистой, концентрированной ненависти.
Он плюнул ей в лицо.
Слюна — тёплая, вязкая — потекла по её щеке, по подбородку.
— Пошла на хер, сука! — его голос был хриплым, сорванным. — Дай кайф! Мне нужен кайф! Не трогай меня своими погаными руками!
Елена замерла.
Она стояла, чувствуя, как слюна стекает на халат, и не могла пошевелиться. Её доброта разбилась о стену агрессии, как волна о скалу.
«Как лечить того, кто хочет тебя убить?» — мысль была острой, болезненной. — «Как помогать тому, кто плюёт тебе в лицо?»
Она не знала ответа.
* * *
— Следующий!
Бабушка номер семь — или восемь? Захар Сидорович Коровин уже сбился со счёта — вплыла в кабинет. Маленькая, сухонькая, с клюкой и платком на голове. Типичная пациентка провинциальной поликлиники.
— Садитесь, бабуль. Что беспокоит?
— Ох, сынок, всё болит! Спина болит, ноги болят, голова болит, сердце колет…
Захар, «сынок» которому уже давно было за шестьдесят, смотрел на неё — не слушал, именно смотрел. Глаза. Кожа. Дыхание. Поза.
«Глаза желтоватые — печень шалит. Дышит тяжело, с присвистом — сердечная недостаточность, скорее всего. Руки отёкшие — почки не справляются. Вон, левая нога толще правой — тромбоз? Нет, скорее лимфостаз».
— Бабуль, — он перебил её причитания. — Водку пьёшь?
— Что⁈ — она оскорбилась. — Да как ты смеешь! Я порядочная женщина!
— Значит, пьёшь. Сколько? Стакан в день? Два?
— Ну… — она замялась. — Для здоровья же… Народное средство…
— Понятно. Печень посадила. Бросай пить, принимай гепатопротекторы. И к кардиологу сходи, сердце у тебя — не фонтан.
— А рецепт⁈
— Какой рецепт? Брось пить, говорю. Это и есть рецепт.
— А бумажка⁈ Мне бумажка нужна!
Захар вздохнул.
«Это раньше было просто — чиркнул рецепт от руки и делом-то. А сейчас. все эти компьютеры. Молодёжь… разбираются в них, пишут, протоколы заполняют. А толку? Я за пять минут на листке напишу. И вижу то, что они часами выковыривают из анализов. Интуиция. Опыт. Школа жизни».
Он не стал ничего заполнять. Просто написал рецепт от руки и показал бабушке на дверь. Он же неофициально в этой больнице. Этого должно быть достаточно.
— Следующий!
За дверью уже скопилась очередь. Бабушки, дедушки, мужики с похмелья, женщины с детьми на руках. Конвейер. Бесконечный, неостановимый конвейер человеческих болячек.
Захар Сидорович работал быстро. По-своему. Без компьютеров, без формальностей. Просто смотрел, слушал, нюхал — и говорил, что делать.
«Тебе, милая, отвар брусники. А тебе — к хирургу, грыжа у тебя. А ты, мужик, бросай жрать жирное, печень уже в труху».
Он был в своей стихии. Но краем сознания понимал: то, что он делает — это не медицина двадцать первого века. Это земство. Фельдшерский пункт времён царя Гороха.
За такое в современной клинике засудят. Лишат лицензии. Посадят, может быть.
Но сейчас, здесь, в этом хаосе — это работало.
* * *
Бабушка была тихая.
Это первое, что отметил Семён. Все остальные пациенты — кричали, жаловались, требовали внимания. А эта просто сидела на кушетке, согнувшись, и молчала.
— На что жалуетесь? — он старался, чтобы голос звучал уверенно. Профессионально.
— Спину прострелило, сынок, — её голос был слабым, почти шёпотом. — Вчера полы во всей квартире перемыла, а сегодня — разогнуться не могу.
«Остеохондроз?» — первая мысль была автоматической. — «Радикулит? Люмбаго? Банальная мышечная боль от физической нагрузки?»
Но что-то было не так.
Семён смотрел на неё и чувствовал, как по спине ползёт холодок. Интуиция? Паранойя? Уроки Ильи, которые въелись в подкорку?
«Илья учил искать подвох. Всегда искать подвох. Что я упускаю?»
Бабушка была бледной. Очень бледной — восковой, как свеча. И она держалась не за поясницу. Рука лежала на животе. На левом боку.
— Где именно болит? — он спросил осторожно.
— Да вот тут, сынок… — она показала на поясницу. — Стреляет…
«Она врёт. Или не понимает. Боль иррадиирует — отдаёт в спину, но источник не там».
Семён взял тонометр. Измерил давление на правой руке. 110 на 70. Низковато для пожилой женщины, но в пределах нормы.
Потом — на левой руке.
90 на 60.
Разница в двадцать единиц.
Его пробило холодным потом. Руки, державшие тонометр, задрожали.
«Это не спина. Это не радикулит. Это…»
— Бабушка, — он старался, чтобы голос не дрожал. — Вам сейчас нужно лечь. Медленно. Не делайте резких движений.
— Да что ты, сынок, я посижу…
— Лечь. Пожалуйста. Это важно.
Разница давления на руках. Боль, отдающая в спину. Бледность. Слабость.
Это аневризма аорты. Расслаивающаяся аневризма. Бомба замедленного действия, которая может взорваться в любую секунду.
«Не облажайся, Семён», — мысль билась в голове, как набат. — «Только не сейчас. Если ты прав — она умрёт без срочной операции. Если ошибся — ты идиот, который поднимает панику из-за радикулита».
Он схватил телефон.
— Мне нужна каталка. Срочно. И вызовите сосудистого хирурга. Немедленно.
* * *
Я стоял в коридоре, прислонившись к стене, и наблюдал.
Приёмное отделение жило своей жизнью — шумной, хаотичной, безостановочной. Очереди у окошек. Каталки, которые везли туда-сюда. Медсёстры, снующие между кабинетами. Пациенты, ожидающие своей участи на жёстких скамейках.
Без «стекляшки», которая быстро пошла на убыль здесь было гораздо тише и спокойнее.
Но мои финалисты были каждый в своём кругу ада.
— Двуногий, — Фырк сидел на моём плече, невидимый для остальных. — Зиновьева сейчас сломается. У неё лицо, как у человека, который вот-вот упадёт в обморок.
— Вижу.
— И Тарасов. Он еле сдерживается. Ещё немного — и кого-нибудь ударит.
— Тоже вижу.
— А Семён что-то нашёл. Смотри, как он бегает. Каталку требует, хирурга вызывает.
Я кивнул. Семён действительно что-то нашёл. Его лицо бледное и сосредоточенное говорило само за себя. Он увидел что-то, чего не видели другие.
Хороший знак.
Грач появился из-за угла — как всегда, с блокнотом в руках, с кривой ухмылкой на измождённом лице. Он остановился неподалёку, демонстративно что-то записывая.
— Зиновьева отказалась осматривать пациента, — его голос был довольным, почти мурлыкающим. — Стоит в двух метрах от кушетки и командует медсестрой. Которая, кстати, послала её в пешее эротическое путешествие.
— Записал?
— Конечно. С подробностями.
— Молодец. Работай, — спокойно сказал я.
Грач хмыкнул и отошёл, высматривая новую жертву.
Шаповалов подошёл сзади. Я почувствовал его присутствие раньше, чем услышал шаги.
— Ну что, Илья? — его голос был усталым. — Наслаждаешься?
— Наблюдаю.
— Это одно и то же.
Я не стал спорить.
— Зиновьева
