Лекарь Империи 13 - Александр Лиманский
— Такие нужны, — Шаповалов сказал это тихо, почти себе под нос. — Чтобы мы совсем в циников не превратились. Но ты уверен что она нужна именно в твоем центре?
— Меня привлекла не её способность сопереживать, а её Искра, — качнул головой я.
— А что с ней не так? — вскинул брови Шаповалов.
— Там лучше показывать, чем рассказывать, — усмехнулся я. — Если в двух словах, то она очень сильна. Боюсь, что она даже сама не подозревает насколько.
Я и Фырк видели это по ее ауре с первого дня. Это было понятно по необычному для ауры фиолетовому свечению, которое весьма сложно разглядеть. Сложно, но мы все же смогли.
— Ого! — присвистнул Шаповалов. — В наше время лекарь с сильным даром это большая редкость.
Я кивнул. Он был прав.
Последняя папка. Шаповалов взял её, открыл — и посмотрел на меня.
— Величко.
Я молчал.
— А за этого ты боишься больше всего, да? — его глаза были проницательными, несмотря на усталость. — Твой продукт. Мой ученик. Если он провалится — это твой провал. И мой, кстати, тоже. Хотя неизвестно кто больше в него вложил. Мне кажется к тебе он прислушивался больше.
— Да.
— И?
— Он не провалится, — я сказал это твёрдо. — Он упёртый. Иногда слишком. Но он учится. Растёт. Вчера он раскусил синдром Мюнхгаузена, когда все остальные искали экзотические болезни.
— Я слышал, — Шаповалов кивнул. — Красивая работа.
— Но он всё ещё сомневается. Слишком долго думает. Боится ошибиться.
— А ты не боялся? В его статусе?
Я не ответил. Потому что ответ был очевиден.
Шаповалов закрыл папку и откинулся на спинку стула.
— Ну что ж, — он потёр глаза. — Пятеро кандидатов. Пять разных проблем. И двадцать четыре часа, чтобы понять, кто из них выживет.
— Именно.
— Жестокий ты человек, Разумовский.
— Я знаю.
— Но эффективный, — он поднялся, опираясь на стол. — Пойдём. Посмотрим, как твой спецназ справляется с реальностью.
* * *
Запах «убивал».
Александра Викторовна Зиновьева, доктор медицинских наук, автор тридцати двух публикаций в рецензируемых журналах, специалист по редким аутоиммунным заболеваниям, стояла в двух метрах от смотровой кушетки и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.
На кушетке лежал бомж.
Не просто бомж — квинтэссенция бомжа. Воплощение всего, чего Александра избегала всю свою жизнь еще с ординатуры. Она специально держалась далеко от первички.
И зачем она только вообще ввязалась в этот долбаный конкурс??? Ругала себе на чем свет стоит.
Грязные, слипшиеся волосы, торчащие во все стороны. Борода, в которой, кажется, что-то шевелилось. Одежда, если это можно было назвать одеждой, представляла собой слоёный пирог из тряпок, газет и полиэтилена.
И язвы. Господи, эти язвы. Они покрывали его руки, шею, лицо — багровые, мокнущие, с корками засохшего гноя.
«Какая вонь», — мысль билась в голове, как птица в клетке. — «Почему я должна это делать? Я доктор наук! Я пишу статьи о редких васкулитах! Я выступаю на конференциях! Я… я не для этого училась двенадцать лет!»
Бомж что-то мычал. Слова были неразборчивы — то ли он был пьян, то ли болен, то ли просто разучился говорить.
— Тётенька… — он протянул к ней руку, и Александра отшатнулась, как от прокажённого. — Тётенька, помоги…
«Бактерии», — она физически ощущала их. — «Стафилококк. Стрептококк. Синегнойная палочка. Они ползают по моему халату. По моей коже. Проникают в поры…»
— Сестра! — её голос прозвучал визгливо, истерично. Она сама себя не узнала. — Сестра, разденьте пациента! Обработайте раны!
Медсестра — грузная женщина лет пятидесяти с усталым лицом — даже не повернулась.
— Сами раздевайте, лекарша. У меня перекур.
— Что⁈
— Что слышали. Вы лекарь, вот и работайте. А у меня ноги болят. Третья смена подряд.
И она ушла. Просто развернулась и ушла, оставив Александру наедине с бомжом, с запахом, с язвами, с ужасом.
«Это унизительно», — мысль была острой, как скальпель. — «Это оскорбительно. Это… это не то, чего я заслуживаю».
Бомж снова протянул руку.
— Тётенька…
Александра Викторовна Зиновьева, доктор медицинских наук, прижалась спиной к стене и не могла заставить себя сделать шаг вперёд.
* * *
— А-А-А-А! Я УМИРАЮ! УМИРА-А-АЮ!
Глеб Александрович Тарасов, мастер-целитель, военный хирург с тремя боевыми наградами, стоял над кушеткой и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, опасное.
На кушетке лежала женщина. Толстая — нет, не толстая, а именно жирная, с жировыми складками, свисающими с боков, как тесто из кастрюли. Она держалась за живот и визжала так, что закладывало уши.
— РАЗРЫВ! У МЕНЯ ТАМ ВСЁ РАЗОРВАЛОСЬ! ДЕЛАЙТЕ ЧТО-НИБУДЬ!
«Заткнись», — мысль была короткой, злой. — «Просто заткнись и скажи, где болит. Конкретно. Точно. Без этого театра».
— Где именно болит? — он спросил это сквозь зубы, стараясь контролировать голос.
— ВЕЗДЕ! ВСЁ БОЛИТ! Я ЧУВСТВУЮ, КАК ОНО РВЁТСЯ ВНУТРИ!
Он положил руки на её живот. Мягкий. Слишком мягкий. Никакого напряжения, никакой ригидности. При настоящем разрыве — перитоните, перфорации — живот был бы твёрдый, как доска.
Это не разрыв. Это даже не острый живот. Это газы. Обычные, банальные, метеоризм.
«Я спасал людей под обстрелом», — ярость пульсировала в висках. — «Я оперировал при свете фонарика, когда вокруг падали снаряды. Я зашивал кишки, пока санитары держали над нами брезент. А теперь я стою здесь и щупаю жирные животы, слушая истерики о „разрыве“, которого нет».
— Где болит? — он ткнул пальцем в её живот. Сильнее, чем нужно.
— А-А-А! БОЛЬНО! ВЫ МЕНЯ УБИВАЕТЕ!
— Я вас даже не трогаю толком.
— УБИВАЕТ! МАНЬЯК! ПОЗОВИТЕ ДРУГОГО ЛЕКАРЯ!
Глеб сжал кулаки. Очень сильно сжал — так, что ногти впились в ладони.
«Не ори. Не ори на неё. Она пациентка. Больная. Даже если больная только на голову».
Но ярость никуда не делась. Она клокотала внутри, как лава в вулкане, ища выход.
* * *
Парню было не больше двадцати.
Он лежал на кушетке, скрючившись в позе эмбриона, и его трясло. Крупная дрожь проходила по всему телу — от макушки до пяток. Глаза — стеклянные, пустые, с расширенными зрачками — смотрели в никуда.
Ломка. Елена видела такое раньше, в учебниках. Но учебники не передавали запах — кислый, едкий запах пота и страха. Не передавали звуки — тихое скуление, которое вырывалось из его горла, как у раненого зверька.
«Бедный мальчик», — её сердце сжалось. — «Ему так больно. Так страшно. Он же чей-то сын. Может, его мама сейчас сидит дома и не знает, где он. Может, плачет по ночам».
Она подошла ближе. Протянула руку. Искра привычно и легко потекла по пальцам — тёплая, целительная. Она могла снять
