Алхимик должен умереть! Том 1 - Валерий Юрич
Кирпич просунул голову, потом втолкал туда свое здоровое плечо, за ним — раненое. Боль вгрызлась в руку, как бешеный цепной пес. Цилиндр больно впился в кожу под рубахой. На секунду Кирпич засомневался, что сможет выбраться наружу. Но улица не терпит сомнений. Он до хруста сжал зубы, втянул живот и, грязно выругавшись про себя, протиснулся-таки сквозь узкую щель.
За спиной что-то со свистом рассекло воздух — нож или кирпич — и с глухим стуком ударилось о стену.
— Чертов недоносок! — раздался сиплый голос. — Ушел!
— Кровь. Он ранен, — спокойно констатировал длинный. — Далеко не уйдет.
Кирпич не дослушал. Он вывалился наружу — в узкий, вонючий проход между двумя складами, где пахло гнилым деревом и застоявшейся водой. Это был привычный для него запах улицы, а сейчас еще и запах свободы.
Кирпич хмуро ухмыльнулся. Сдержанно, одними губами. Спасен! А все потому, что давно научился превращать боль в злость. Злость — в движение. Движение — в спасение.
— Пошли вы… — хрипло процедил он сквозь зубы, не до конца понимая, кому это адресовано — преследователям, Ваське, судьбе или самому себе.
А потом двинулся дальше, вглубь дворов.
Он уже не бежал. Экономил силы. Каждое движение отдавалось дикой пульсацией в плече. Пытаясь восстановить дыхание, он перешел на быстрый, рваный шаг. Влажная ткань рубахи прилипла к коже. Он чувствовал, как тянет и саднит каждый миллиметр раненной плоти. Но при этом отчетливо понимал: это еще не самое худшее. Пробитая грудь или живот — вот там почти верный конец. А так… И не через такое приходилось проходить.
Он шел знакомыми тропами, не светясь под фонарями: через задний двор пекарни, где пахло вчерашним хлебом и мышиной мочой; мимо склада, у ворот которого дремал пьяный сторож; через заросший крапивой пустырь, который вел уже в знакомый район, ближе к приюту.
Только один раз он остановился. Но не просто так. Надо было закончить начатое.
У кирпичной ограды, в месте, где когда-то разбили одну плиту и потом кое-как заделали, оставалась незаметная снаружи ниша. Кирпич, нащупывая ее в темноте, ободрал пальцы до крови, но все-таки нашел. Кусок раствора, казавшийся монолитным, на деле поддавался, если посильнее надавить. И через четверть минуты чертов цилиндр скрылся в тайнике. Ограда безропотно приняла в себя кровавую тайну.
После этого Кирпич позволил себе несколько мгновений отдыха. Прижавшись спиной к влажной стене, он глубоко вдохнул. Воздух ударил в легкие, голова на миг пошла кругом. Плечо горело, каждый удар сердца отдавался молотом в ране.
Где-то далеко над головой, протяжно завыл гудок патрульного дирижабля. За высоким забором громко забрехала собака. Город продолжал жить своей обычной жизнью. Ему не было никакого дела до того, что на темном и загаженном пустыре за Апраксиным двором, среди куч мусора и обломков кирпичей, лежит мертвый Васька-Книжник. А над ним нависают двое, которые точно знают, что где-то там, в бесконечных лабиринтах бедных окраин скрывается свидетель их мерзкого преступления.
Глава 18
Утренний свет, серый и равнодушный, просачивался тонкими полосами между досками забора. В его тусклых отблесках все казалось плоским и болезненно-бледным: и Кирпич, сидящий на земле возле стены сарая, и его плечо с туго наложенной повязкой, и, наверняка, я сам, расположившийся сбоку на березовом чурбачке с плошкой мази и бинтами.
Вокруг пахло травяным отваром, кровью и влажным деревом. Где-то за стеной лениво орал петух, запоздало вспомнив о своем долге. В приютском дворе уже начиналась суета — голоса детей, окрики Фроси, стук ведра по камням колодца. Но сюда, в закуток за сараем, эти звуки доходили приглушенно, будто из другого мира.
— Терпи, — спокойно произнес я, слегка наклонившись к ране.
Привычным движением я снял старую повязку, смочил чистый лоскут в теплом отваре, тщательно выжал. Под повязкой показалась воспаленная кожа, стянутая черно-фиолетовыми нитями шва. Края раны были красные, но не опухшие так, как в первый день. Воспаленная область медленно, но верно сокращалась. Крови почти не было.
Кирпич по привычке стиснул зубы, но не проронил ни звука. Только дыхание стало частым, свистящим. При этом он смотрел не на свое плечо, а на меня. С пристальным прищуром, словно взвешивая меня на только ему понятных весах.
— Ты меня совсем как… в госпитале каком-то… — проворчал он, пытаясь придать голосу привычную усмешку. — Не по-пацански это.
— А сдохнуть от заражения — это по-пацански? — отрезал я. — Тебе какой вариант больше нравится?
Кирпич ухмыльнулся, но спорить не стал.
Я промыл швы отваром, аккуратно провел пальцами вокруг раны, проверяя, нет ли нового уплотнения, упущенного абсцесса. Пальцы у меня были тонкие, но уверенные, как у опытного хирурга. Потом, не торопясь, начал накладывать свежую повязку.
— Слушай, Лис… — голос Кирпича стал чуть глуше.
Я отметил легкое изменение интонации, но не придал этому особого значения, продолжая аккуратно перевязывать плечо свежей полоской ткани. Но потом все-таки прервался и вопросительно глянул на Кирпича.
— Вот, если… если тебе хлам какой подкинут — ты сразу поймешь, что это такое? — Кирпич говорил, будто между делом, но пальцы на его здоровой руке нервно шевельнулись.
— Какой хлам? — сухо уточнил я.
Кирпич помялся, затем, цокнув языком, сунул здоровую руку под рубаху. Раздалось легкое шуршание, и он извлек на свет смятые, засаленные бумаги — несколько сложенных вместе листов с потрепанными краями.
— Вот такой, — буркнул он. — Ты ж у нас книжный червь теперь, хоть и врал, что читать не умеешь. Разберешься, аль нет?
Я на секунду замер, чувствуя, как внутри что-то холодеет от внезапного неясного предчувствия. Потом медленно отложил плошку, вытер пальцы о край своей рубахи и взял протянутые листки.
Бумага была плотная, не приютская, а более качественная — типографская или писчая из мастерской, прошедшая через много рук. Она пахла сыростью, дешевой краской и… чем-то еще. Словно по ней не раз проходила эфирная волна, оставив легкий запах озона на уголках листов.
— Откуда это у тебя? — тихим спокойным голосом спросил я.
— Сначала скажи, что это, — отрезал Кирпич и тут же поморщился, когда моя рука случайно прошлась по шву. — А потом уж я решу, что тебе следует знать, а что нет.
Ответ Кирпича был законом улицы: сначала убедись, что товар чего-то стоит, потом уж открывай рот. Спорить я не стал, только слегка
