Алхимик должен умереть! Том 1 - Валерий Юрич
Глава 17. Интерлюдия. Кирпич.
Пустырь за Апраксиным двором начинался сразу после тесных рядов перекошенных торговых лотков. Здесь кончались крики зазывал, звон медяков и ругань торговцев, и начиналась иная, заброшенная, глухая территория: битый кирпич под ногами, ржавые железяки, обломки ящиков и черные пятна старых костров. Воздух в этом месте был плотный, тяжелый, пах гарью, дегтем и чуть сладковатой сыростью гниющего мусора. В вечернем сумраке редкими сполохами проглядывали далекие огоньки — костерки босяков, жмущихся ближе к стенам складов. Где-то слева выла собака — протяжно, надсадно, будто ей было дело до всех человеческих бед разом.
Кирпич шел уверенным неспешным шагом. Носки стоптанных сапог цепляли щебенку. Не глядя под ноги, он привычно лавировал между кучами мусора. Кирпич знал эту дорогу так же хорошо, как и воровской ход между спальней и кухней Никодимовской ямы. Короткая тропка через пустырь экономила добрую четверть часа пути. А сэкономленное время — это или лишняя миска похлебки от Фроси, или пара медяков от подвернувшихся под руку идиотов, или же возможность еще раз заглянуть в порт к знакомым.
Тело под поношенной рубахой ныло от усталости. День выдался тяжелым: порт, драка у трактира, мелкая работенка для одного знакомого грузчика, который любил, чтобы кто-то ловкий и верткий «следил» за чужими кошельками. По итогу в конце дня пара медяков перекочевала в карман Кирпича. Немного. Но лучше, чем ничего.
Он думал о «яме», о том, что Семен скорее всего опять нашел повод кого-то избить «для порядка», и о Лисе — тощем пацане со странным, недетским взглядом. Его зубное полоскание и вправду сотворило невозможное: боли прошли буквально через пару дней. Хороший ресурс, этот Лис. Надо держать его поближе к себе.
Внезапно слева, за рухнувшей стеной старого сарая, хрустнул гравий, и кто-то выругался сиплым шепотом. Кирпич машинально остановился, шаг сменился мягкой, кошачьей поступью. Он уже знал: ночью в такие моменты лучше становиться тенью.
Сначала он услышал дыхание — рваное, свистящее, будто человек вот-вот захлебнется собственной кровью. Потом — быстрые, сбивчивые шаги, в которых не было ни устойчивости, ни силы. Из-за обвалившегося угла сарая вывалился какой-то человек, и, смешно раскинув руки, рухнул прямо на обломки кирпича, подняв облако красной пыли.
Кирпич дернулся было назад, но в этот момент фигура на земле шевельнулась и попыталась приподняться на локтях. В тусклом сумеречном свете он увидел худое лицо с очками на нитке. Они сильно сбились набок, одно стекло треснуло. На Кирпича уставились большие, темные и до зуда заумные глаза. Он их сразу узнал.
— Книжник? — вырвалось у него.
Васька-Книжник поднял голову. На его щеках виднелись темные подтеки — то ли сажа, то ли кровь — не разобрать. Рубаха, покрытая бордовыми расползающимися пятнами, прилипла к телу. Левая штанина разодрана, под ней проглядывало испачканное чем-то темным бедро.
— Кирпич… — Васькины губы тронула кривая, почти радостная улыбка. — Тебя сам черт послал…
В одной руке Васька судорожно сжимал цилиндр — металлический, тускло отсвечивающий латунью. Он был примерно с ладонь длиной и толщиной в два пальца. Крышка у цилиндра была свинцовая, залитая чем-то черным для герметичности. Никаких узоров, никаких печатей — только тонкие насечки у основания.
— Ты что, — буркнул Кирпич, подходя ближе, — на кого нарвался-то, Вась?
Васька попытался иронично усмехнуться, но у него изо рта вырвался только влажный хрип.
— На прогресс, — просипел он и вдруг резко и судорожно протянул цилиндр вперед. — Возьми.
Кирпич даже руки назад отдернул.
— Ты сдурел? Я тебе что, банковский сейф? — слова прозвучали привычно грубо, по-уличному. Но взгляд Кирпича невольно зацепился за цилиндр. Вещь была неправильная. От нее так и смердело опасностью.
— Возьми, — повторил Васька. В его голосе не было ни просьбы, ни слабости. Там звучала жесткая, фанатичная уверенность, которой обычно наполнены речи уличных проповедников да некоторых особо упертых чиновников. — Спрячь. Слышишь? Спрячь. Не в порту. Не у барыг. У тебя есть норы… Ты же видишь… я не смогу…
Где-то в глубине пустыря глухо ухнуло — возможно, дверь захлопнули, возможно, кто-то споткнулся. Но в этом звуке было что-то такое, от чего по спине побежали мурашки. Васька дернулся, словно от удара.
— Это за мной, — выдохнул он и судорожно схватил Кирпича за рукав. — Двое… не наши. Чистильщики. Один высокий, в фетровой шляпе… Другой… говорит так, словно ржавым ножом по стеклу скребет… Они уже близко. Они не должны…
Он запнулся, глаза на мгновение закатились. Кирпич, сам не понимая зачем, опустился на корточки.
— Какие еще чистильщики? — прошипел он. — Что ты натворил, Васька?
— Ничего… хорошего, — на тонких губах вспыхнула мимолетная усмешка. — Это не просто цилиндр, Кирпич. Это знание. Очень важное. Понимаешь? Если его получат наши — мы сможем забрать у аристо немного их магии. Если доберутся они… — Васька сглотнул, в горле у него булькнуло. — Тогда… все будет, как раньше. Ничего не изменится. Мы так и будем жить в грязи и нищете.
Он говорил странные слова, не до конца понятные уличному пацану. Но одно Кирпич знал наверняка: за эту штуку уже пролилась кровь. Много крови — судя по крупным бордовым разводам на рубахе Книжника.
Шаги зазвучали отчетливее. Тяжелые, но выверенные, без суеты. Это были люди, которые не боятся ходить ночью по таким местам. Брызнул огонь — кто-то прикурил или чиркнул кресалом — на мгновение выхватив силуэт: высокий, в плаще, с шляпой, поля которой закрывали верхнюю половину лица.
Второй шел чуть позади. Ни шляпы, ни плаща — короткий, плотно сбитый, в темном сюртуке, плотно обтягивающем плечи. На ремне — что-то тяжелое, отливающее металлом. Шаг у второго был мягкий, почти бесшумный, но каждый раз, когда его нога опускалась на землю, Кирпич почему-то вспоминал, как в детстве видел мясника, который бил тушу свиньи короткими, точными ударами кулаков: не размахиваясь, почти лениво, но так, что кости хрустели.
— Здесь, — негромко произнес высокий. Голос его был глухой, почти усталый, как у человека, выполняющего рутинную,
