Ползунов. Медный паровоз Его Величества. Том 1 - Антон Кун
Анемподист Антонович задумался. Встал из-за стола, прошёлся по кабинету. Дело было довольно хитрое и следовало очень крепко думать, перед тем как марать дорогостоящую бумагу. Он взял с чайного столика чашку и отпил несколько глотков. Прокашлялся. Покряхтел и сел обратно за стол:
«… Его преосвященство Сильвестр, митрополит Тобольский и Сибирский определил года тыща семсот пятьдесятого мая месяца десятого числа освятить некогда ново-построенную Петро-Павловскую церковь и произвести своей милостью меня в протопопа, а далее и в благочинного всех церквей при Барнаульском заводе…»
Анемподист опять встал из-за стола и прошёлся туда-сюда по кабинету. Досадливо вздохнул и вновь сел за письмо:
«Исполняя со всем усердием возложенные на меня обязанности до сего дня и даже наипаче стараниями сына своего во диаконы воспроизведя под наречением Илией и при церкви оной Барнаульского завода во служение определив, имею ныне донести о затруднениях во исполнении неких служений. Церкви оной не весьма великой по имеющемуся здесь довольному людству имеется великое утеснение в праздничные и воскресные дни, посему желательно и по милости ныне имеющейся построением заняться ещё одного придела во имя святаго князя Александра Невского, где и диаконскую службу прошу благословения осуществлять сыну моему вышеупомянутому Илие, а ежели соблоговолит его преосвященство, то возвести оного Илию в священнический чин, чего было бы весьма надобно за неимением достаточного числа исполнителей священнического служения…»
Откинувшись на кресле, протопоп Анемподист перечитал написанное, пожевал губами и потянулся за чашкой чая. Обнаружил, что чашку оставил на чайном столике и нехотя поднялся из кресла. Подойдя и взяв чашку, сделал ещё несколько глотков и кашлянув погладил свою окладистую рыжую, с уже пробивающейся сединой бороду. Одно дело он изложил, теперь оставалось главное, ради чего, в общем-то, всё это прошение Анемподист и затеял составлять.
Близившаяся весна должна была стать продолжением строительства протопоповского дома. Да только вот приписных мужиков для этой работы теперь у Анемподиста забрали на обжиг кирпича для подготовки задуманной перестройки посёлка новоназначенным начальником Колывано-Воскресенских горных производств Фёдором Ларионовичем Бэром. Но это было полбеды. Анемподист Антонович рассчитывал привлечь к своей стройке монахов из приписанного к его благочинию монастыря, а теперь и монахи по милости Пимена трудились на обжиге для механикуса Ползунова.
Пока было время, надо срочно этот вопрос разрешить и заручиться поддержкой ни много ни мало самого митрополита Тобольского и Сибирского. Только легко придумать, да не так уж и легко это всё в прошении прописать. Митрополит, как и всё высшее церковное начальство, был монахом, а значит причина для его согласия на план Анемподиста должна быть очень веской.
Пимен, который стоял за всеми этими перемещениями местных монахов, давно уже раздражал благочинного протопопа Анемподиста, но следовало действовать очень тонко и осторожно. Напрямую жаловаться на Пимена было опасно, значит надобно пойти окольным путём и бить в самую болевую точку. А такая точка сейчас известна — требование Святейшего Синода возводить церкви на осваиваемых сибирских землях.
Сейчас, когда Колывано-Воскресенские заводы переданы в казённое ведение, было самое подходящее время напомнить об исполнении требований Синода, а уж как распорядиться трудом монашествующих и может даже специально выделенных приписных мужиков — это уже было в прямом ведении действующего на месте благочинного, то есть его, протопопа Анемподиста Антоновича Заведенского, дело. А уж исполнять возложенные на него обязанности Анемподист привык по своему разумению и не советуясь со всякими пришлыми монахами навроде Пимена. Да и строительство протопопова дома Анемподист считал прямой обязанностью всех прихожан его церкви, среди которых, между прочим, числился и Фёдор Ларионович Бер, и Ползунов и все приписные к заводу мужики.
«Они вообще должны выполнять мои поручения и благодарить меня, ведь я им даю возможность трудами земными в небесное царствие билет себе приобретать. Как там в притче про виноградник сказано, что хозяин виноградника сам решает кому и сколько выдать благодати. А кто здесь таким хозяином поставлен? Кто здесь руку им даёт благодатную поцеловать как не я? А что же это такое, совсем смирение потеряли, выделывают что вздумается и про благодать, которая у меня одного здесь по моему священническому рукоположению имеется, совсем забыли… Вон, тот же Ползунов, он когда последний раз на исповеди был? А ведь мне отчёты давать надобно о всех к исповеди пришедших, но особливо о тех, кто на исповедании не был. Что же это такое за дело, ежели они все здесь по своему разумению жить начнут, разве такое возможно?..» — Анемподист Антонович решительно вернулся за стол и продолжил излагать важные, по его глубокому убеждению, мысли в своём прошении к митрополиту:
«По имеющейся ныне милости…»
В животе Анемподиста предательски заурчало. Время было обедать, и он понял, что на голодный живот никакие толковые мысли невозможно сложить в одно целое.
Поёрзав в кресле, Анемподист Антонович попытался всё же что-то ещё сформулировать, но в животе заурчало в два раза громче, и он понял, что надобно вначале перекусить, потом отдохнуть и уже после браться за самую важную часть прошения.
— Эй, Никифор! — позвал Анемподист Антонович в сторону двери.
За дверью никто не откликнулся.
Протопоп, раздражаясь, встал и выглянул за дверь кабинета:
— Никифор, где тебя леший носит⁈
За боковой подсобной дверцей раздался шум, и она резко распахнулась, показывая заспанную мордочку дьячка:
— Батюшка… да я вот…
— Ты подлец чего это спать вздумал, а⁈ — грозно прогудел Анемподист.
— Батюшка, да я тут того… сморило чегой-то…
— Мигом на стол готовьте, трапезничать сейчас желаю! Да мигом, мигом, чтоб одна нога здесь другая там! — приказал настоятель Анемподист.
— Сию минуту, батюшка, сию минуту, — дьяк выскочил на улицу, подбирая на ходу полы подрясника, в которых у него спросонья путались ноги.
Анемподист Антонович вернулся в кабинет и допил остатки чая. В животе заурчало уже просто вызывающе громко, и он погладил себя как бы успокаивая животное возмущение организма.
Уличная дверь открылась и раздались тяжёлые шаги по предкабинетному коридорчику. Анемподист довольный, что его поручение выполнили так скоро повернулся к входной двери. Но в дверь вошла его супруга матушка Серафима:
— Батюшка, тут Ильюшенька от утренней службы совсем измаялся, да и детки наши тоже собрались ужо все, потрапезничать поди время-то пора уже? — Серафима смотрела своими огромными глупыми глазами с выражением вечного раздражения на лице, словно лицо её когда-то давно окаменело и так и осталось недовольной и глупой маской.
Но Анемподисту Серафима нравилась. Он за то
