Семь жизней Лео Белами - Натаэль Трапп
– Это ваша жена? – спрашиваю я у Даниэля, показывая на фотографию.
– Да. Она на этой неделе тоже в отъезде.
Затем он добавляет, словно его только что осенило:
– Кстати! Мы ведь познакомились в лицее.
– Правда? – делано удивляюсь я.
Даниэль кивает и жестом приглашает нас сесть вокруг журнального столика.
– Устраивайтесь, я сейчас приду.
Арески молчит, но по его взгляду видно, что, когда все закончится, он потребует объяснений. А пока он просто играет свою роль. И очень хорошо играет.
Даниэль возвращается, держа в руках пухлый фотоальбом в старомодной обложке из искусственной кожи.
– Здесь все мои воспоминания тех лет, – произносит он слегка поблекшим голосом.
На обложке альбома – школьная наклейка с надписью «Лицей Марсель-Бьялу, 1986–1989». Я торопливо открываю альбом и принимаюсь листать страницы. Арески наклоняется ко мне, чтобы тоже посмотреть. Затем он поворачивается к Даниэлю и спрашивает:
– Вы в свое время были, наверное, очень популярным. Официальный фотограф школьной газеты!.. Классно же…
– Э-э, ну… Да… Думаю, можно и так сказать.
Я стараюсь не показывать виду, но мне хочется рассмеяться в голос. Даниэль Маркюзо «популярный»?! Он так говорит, потому что ему стыдно признать, что он был общешкольным козлом отпущения? Или он забыл, как все было на самом деле?
Удивительно, как быстро подростковые годы будто бы стираются из памяти некоторых взрослых. Словно этот жизненный период их больше не касается. Словно это лирическое отступление, к которому они сами не причастны, но о котором хранят ностальгические воспоминая, ставшие со временем только теплее.
Я продолжаю листать альбом. Там собраны самые обычные, ничем не примечательные снимки. Фотографии класса. Несколько портретов. Кадры с футбольных матчей и танцевальных выступлений. Ни намека на сделанные тайком фотографии Джессики Стейн. И самое невероятное: ни одного снимка со школьного праздника.
– Это все, что у вас есть? – спрашиваю я.
Даниэль Маркюзо пристально смотрит на меня. В его глазах появляется странный блеск. Как будто ему вдруг стало не по себе.
– Д-да, – мямлит Даниэль. – Все здесь.
Я вижу, как сдвигаются его густые брови и суровеет лицо. Я знаю, что он врет.
Арески забирает у меня альбом и начинает хохотать.
– Черт, ну и видок у вас всех! – показывает он на общую фотографию.
– Да, – усмехается Даниэль. – Дело было в восьмидесятые…
Уперевшись подбородком в ладонь, я медленно поворачиваю голову к окну. Почему какие-то из своих снимков Даниэль Маркюзо нам показывать не хочет? Ему есть что скрывать?
– Слушайте, – вдруг произносит Даниэль. – Забирайте альбом, если он вам нужен для газеты. Принесете обратно на следующей неделе. Мне пора собирать чемодан.
Он принимается суетиться у стола. Встает, переминается с ноги на ногу, вьется вокруг нас, как нервный балерун. Через долю секунды я спрашиваю:
– А с праздника в честь окончания года фотографий нет?
Ошеломленный Даниэль Маркюзо недоуменно смотрит на меня, словно я его ударил.
– Нет. Ни одной. Меня там не было. Я болел.
Врет.
Я молчу. Смотрю на Даниэля. Пытаюсь отыскать в его взгляде хотя бы искорку, которая выдаст истинные мысли. Но ничего не нахожу.
Но фотографии точно где-то здесь. Они существуют. Может, лежат в той же металлической коробочке, которую Даниэль когда-то хранил под матрасом?
Даниэль Маркюзо совершенно спокойно провожает нас до двери. Затем всовывает альбом Арески в руки.
– Возьмите, – говорит он. – Потом занесете.
Я подаюсь назад, чтобы видеть его лицо. Снова смотрю ему прямо в глаза.
– А Джессика Стейн?
На мгновение становится видно, что Даниэль взволнован. Арески резко поворачивается ко мне, словно внезапно понял, за чем мы пришли на самом деле. Он округляет рот в удивленном «о» и упирает в меня полувеселый-полуозадаченный взгляд.
Мы стоим в прихожей у двери. Даниэль Маркюзо возится с замком и пытается нас выпроводить.
– Что «Джессика Стейн»? – спрашивает он.
– Вы ее знали?
– Очень плохо. Почти ничего о ней не помню. Ничем не могу вам помочь, и мне правда пора собираться в дорогу.
Последние слова он почти выпаливает. Потом грубым движением – словно мы сами ворвались к нему в дом – выталкивает нас на улицу и захлопывает дверь. В последний момент мне кажется, что его лицо искажает скорбная брезгливая гримаса. Так выглядит человек, который нехотя столкнулся с плохими воспоминаниями.
Мы с Арески молча и неподвижно стоим у закрытой двери. У моего друга на коленях альбом с наклейкой «Лицей Марсель-Бьялу, 1986–1989». Он безмолвно смотрит на меня. Наконец решает открыть рот:
– Он что-то скрывает, так?
Вот за это я и люблю Арески. Ему не нужно постоянно все объяснять.
– Именно. А что это, по-твоему, значит?
Арески обводит дом взглядом сверху вниз.
– Что мы сюда еще заглянем. Вечером он уезжает, он сам так сказал…
Я сразу же понимаю, к чему клонит Арески. Раз Даниэль уедет, дом скоро останется без присмотра.
– Ага, – отвечаю я. – В Испанию.
– Оле-оле-оле!
Я поднимаю взгляд к окну второго этажа. К тому, у которого не закрывается щеколда.
– Оле, – повторяю я.
И, произнося это слово, я начинаю толкать кресло Арески в сторону нашего старого доброго Вальми-сюр-Лак, который залит солнцем и переливается тысячей огней под высоким – как обычно в начале лета – небом.
* * *
Возвращаясь домой после того, как довез Арески до подъезда, я невольно задумываюсь о Валентин. О ее последней реплике.
«Отстань, Лео!»
Ее голос был полон злости и решимости. Словно она боролась не столько со мной, сколько сама с собой. Я снова и снова вижу, как она исчезает за углом коридора. Может, нужно было побежать за ней? Догнать, поцеловать, как в американских фильмах?
Под эти мысли я иду по центру Вальми. Солнце в зените, все кафе пытаются завлечь на свои террасы посетителей. На углу улицы Мюссе я сворачиваю к небольшой площади, засаженной платанами. Жизнь в послеполуденной тени кажется прекрасной. Мне попадаются редкие прохожие, хотя, думаю, большая часть населения Вальми собралась у озера.
По пути я захожу в магазинчик месье Сильвестра за макаронами, ветчиной и хлебом. Из радио на прилавке играет старая французская песня: «Je t'aimais, je t'aime et je t'aimerai…»[19]
Под звучный голос Франсиса Кабреля я выкладываю продукты перед месье Сильвестром. Я прекрасно знаю, что он хочет мне сказать, но решаю действовать на опережение:
– Ничего нового под солнцем, месье
