Семь жизней Лео Белами - Натаэль Трапп
«Дебила кусок…» – сказал про Леблана Марк-Оливье. В кои-то веки я был готов с ним согласиться.
Арески ждет меня на выходе из столовой. У него слегка уставший вид, словно школьная жизнь скоро окончательно ему надоест.
– Ну, куда мы? – спрашивает он, вращая колеса.
– На Озерный проезд, – вполголоса говорю я, когда мы выходим из школьных ворот и поворачиваем к центру Вальми.
Помолчав несколько секунд, Арески поднимает на меня глаза.
– Ты мне хоть что-нибудь объяснишь?
Я не отвечаю. Позже. Сейчас мой мозг слишком занят разработкой стратегии. Наша цель в том, чтобы Даниэль Маркюзо пустил нас к себе и показал все фотографии из 1988 года, даже самые секретные. Но как это осуществить?
– Сам все увидишь, – уклончиво произношу я.
Вокруг друг друга сменяют улицы, дороги, тупики. Сломанные фонари, неровный асфальт, узкие неудобные тротуары – не очень приятно видеть Вальми-сюр-Лак таким. Дома, построенные по большей части в начале двадцатых, заметно обветшали. Фасады выцвели, стены потрескались, и многие сады заброшены.
Внезапно я понимаю, как странно расти здесь. В месте, выпавшем из времени, навеки потерявшем связь с историей. Иногда вечером я смотрю по телику репортажи из Парижа, и мне кажется, что это совсем другой мир. Глядя на проспекты и османовские дома[18], я не могу поверить, что все это существует в нескольких сотнях километров от моего дома. Что пока у меня перед глазами мелькают кадры новостей, мои парижские сверстники что-то переживают – может, не то же самое, что и я, но что-то очень похожее. Наверное, они задаются теми же вопросами, которые задает себе каждый семнадцатилетний. Что я буду делать, когда закончу школу? Влюблюсь ли я когда-нибудь? Смогу ли я заниматься тем, чем хочу? А стать счастливым?
Этого не знает никто – ни в Вальми, ни в других местах. По пути я разглядываю свой городок с тысячей закоулков. Здесь прошла юность Даниэля Маркюзо, Джессики Стейн, Марка-Оливье Кастена (он же Бобби). И моих родителей, конечно. Как они распорядились этим временем? Воспользовались им как трамплином, чтобы добиться желаемого? Постепенно предали все свои мечты и идеалы? Или просто забыли о своей молодости, спрятав ее в коробку или под кровать, словно стыдный секрет?
Гоняя эти мысли по кругу, я слышу, как колеса кресла Арески начинают скрежетать о землю. Асфальт раскрошился, и дорога стала почти непроходимой. До Озерного проезда остается сотня метров. Это неширокая покатая улица, где, кроме жилых домов, кажется, нет ничего. Вокруг нас – ряды одинаковых зданий. Словно весь мир превратился в один большой спальный район.
Мы продвигаемся на несколько метров вперед. Тишину нарушает только звук моих шагов и шум колес кресла Арески. Слышится гудение насекомых и пение птиц на деревьях. И вот перед нами появляется невысокий дом. Его фасад, отделанный тесаным камнем, резко выделяется на фоне других домов.
Я сразу же узнаю это место. Я ведь и сам здесь жил! У меня в ушах до сих пор звучит голос бабушки Даниэля. Грубый безжалостный голос, от которого дрожали не только стены, но и ее внук.
– Пришли, – говорю я Арески, показывая на затененный деревьями дом.
Арески поднимет голову и присвистывает c деланым восхищением.
– Черт, жутковато здесь! – произносит он, медленно выговаривая каждый слог.
– Это ты еще не видел, как здесь было тридцать…
Арески косится на меня.
– Тридцать чего?
– Э-э, так, ничего, забей. Пойдем.
Я берусь за кресло Арески и качу его по дорожке, которая ведет к входной двери. На цементном столбике стоит красный почтовый ящик с надписью «Д. М.». Мы с Арески подходим к звонку, над которым значатся те же инициалы.
Я нажимаю на кнопку, и изнутри доносится колокольный перезвон, а потом серьезный и твердый голос:
– Иду-иду.
Очень непривычно услышать Даниэля Маркюзо через столько лет. Меня пробивает дрожь, но я пытаюсь ее унять. «Все хорошо, – говорю я себе. – Он не может меня узнать».
Арески не сводит с меня глаз. В его недоуменном взгляде читается озорство.
Дверь со скрипом открывается, и перед нами предстает Даниэль. Я не сразу его узнаю. Он не то чтобы сильно изменился, но возраст явно пошел ему на пользу. С появлением морщин черты лица стали резче. Ушло немного лишних килограммов, а щеки скрыла хипстерская борода. Даниэль поочередно смотрит то на кресло Арески, то на мою пресную улыбку, которую я с горем пополам пытаюсь выдавить.
– Вы по какому вопросу?
У него глубокий голос. Теперь трудно представить, что Даниэль Маркюзо когда-то был одиноким подростком и школьным мальчиком для битья.
– Э-э… Мы… – запинаясь, объясняю я. – Мы из лицея Марсель-Бьялу. Готовим специальный выпуск школьной газеты.
– Специальный выпуск?
– Д-да. Называется «1988–2018. Что стало с учениками тридцать лет спустя?»
Арески еле сдерживает смех, но я не обращаю на него внимания. Даниэль Маркюзо окидывает меня странным взглядом: удивленным и подозрительным одновременно. В пятнадцать лет у него постоянно было такое лицо. Надутое и слегка блаженное. Как будто его застукали за поеданием варенья.
– Ой, знаете, – наконец отвечает Даниэль, – это все было так давно. Я почти ничего не помню.
В уголках губ у него появляется легкая усмешка, но мне и так ясно, что он врет. Даниэлю Маркюзо не по себе. Это видно. Я решаю этим воспользоваться.
– А не вы ли были одним из фотографов в газете? Мы ищем редкие кадры, которых еще никто не видел. Нам показалось, что вы можете помочь.
– Пожалуйста… – добавляет Арески голосом смертельно больного ребенка, который у него получается мастерски.
Даниэль молчит. Он мрачнеет и переводит взгляд на свои носки. Кажется, размышляет, взвешивает все за и против.
– Ладно, – говорит он, открывая входную дверь пошире. – Но давайте поскорее: вечером я уезжаю в Испанию снимать репортаж.
Мы с Арески вваливаемся в дом. Даниэль ведет нас в гостиную на первом этаже. Я узнаю это место, хоть оно и изменилось. Здесь сделали ремонт: сняли ужасные обои и, видимо, снесли какие-то стены, чтобы комнаты стали просторнее. Честно говоря, все смотрится вполне прилично – как на снимках из дома какого-нибудь архитектора, опубликованных в дизайнерском журнале. Из ноутбука на низком столике играет старая песня группы The Cure «Boys Don't Cry».
На комоде напротив я замечаю свадебную
