Двадцать два несчастья. Том 6 - Данияр Саматович Сугралинов

Замок щелкнул не сразу — Альберт Каримович отпирал обстоятельно, в два оборота, и когда дверь наконец открылась, передо мной оказался невысокий худощавый старик в вязаном жилете поверх клетчатой рубашки. Седые волосы были аккуратно зачесаны назад, на носу сверкали очки в тонкой металлической оправе, а в правой руке была раскрытая книга.

— Сергей? — удивленно переспросил он и расплылся в улыбке. — Вот так гость! Заходи, заходи, дорогой! Кофе будешь?

— Буду, Альберт Каримович, если не отвлекаю.

— Да от чего отвлекать-то? — Он посторонился, пропуская меня в прихожую. — В который раз вот перечитываю «Мастера и Маргариту» и каждый раз нахожу что-то новое. Заходи, разувайся.

Квартира у профессора была, как и прежде, книжным лабиринтом — полки от пола до потолка занимали три стены в гостиной, стопки книг и журналов громоздились на подоконнике и даже на стульях, а воздух был настоян на старой бумаге так густо, что хотелось вдохнуть поглубже. Впрочем, во всей этой книжной стихии было чисто и опрятно: пол вымыт, на столе кружевная салфетка под лампой, а кухня насквозь пропитана ароматами свежесваренного кофе.

Альберт Каримович усадил меня на диван, единственное место, свободное от печатной продукции, и ушел за кофе, а вскоре вернулся с двумя чашками и вазочкой с засахаренными орешками.

— Ну, рассказывай, — сказал он, устраиваясь в кресле напротив. — Как жизнь? Тебя же, говорят, в деревню какую-то занесло?

— Все-то вы знаете, Альберт Каримович, — улыбнулся я. — В Морки, Марий Эл. Работаю врачом в районной больнице.

— Ну надо же! — Он покачал головой с одобрением. — А ведь я помню, Сережа, как совсем недавно ты самостоятельно по лестнице подняться не мог — так шатало. Честное слово, я уж думал, пропадешь совсем.

Я промолчал, потому что отвечать тут было нечего — прежний Серега действительно катился в яму, и соседи имели полное право думать, что дно уже близко.

— А теперь вон как! — продолжал профессор, разглядывая меня поверх очков.

— Как?

— Ну вот смотри. Раньше ты, Сережа, в пол смотрел — всегда, при любом разговоре. Бормотал что-то, извинялся, глаза прятал. А теперь в лицо глядишь, говоришь прямо.

— Жизнь заставила, Альберт Каримович, — уклончиво сказал я.

— Жизнь всех заставляет, — возразил он, помешивая сахар в кофе ложечкой. — Только одних она заставляет пить, а других — подниматься. Ты поднялся. И это, Сережа, дорогого стоит.

Мне стало немного неловко от его слов, потому что подлинная заслуга принадлежала не Сереге и даже не мне, а пока непонятной силе, давшей мне переродиться, но говорить об этом я, конечно, не стал. Вместо этого перешел к делу, чтобы не утонуть в комплиментах.

— Альберт Каримович, я к вам с вопросом.

— Ну-ка, — заинтересовался он. — С каким?

— Да понимаете, коллега моя, молодой врач, начала писать диссертацию по гнойной хирургии, и ей позарез нужна одна книга. «Очерки гнойной хирургии» Войно-Ясенецкого, раннее издание — первое или второе. В современных переизданиях вырезаны все примечания и комментарии, мелким шрифтом. Ну да вы знаете. А ведь там уникальные клинические наблюдения, а ей они нужны для работы. Обыскала весь город — нигде нет. Не подскажете, где еще поискать можно?

Профессор подался вперед в кресле, приспустил очки на нос и посмотрел на меня очень внимательно.

— Войно-Ясенецкий? — переспросил он, и голос его дрогнул от предвкушения. — «Очерки»? Сережа, подожди…

Он встал, подошел к дальнему стеллажу и, привстав на цыпочки, потянулся к верхней полке. Достал оттуда потрепанный том в темно-зеленом тканевом переплете, бережно сдул с него пыль и повернулся ко мне, держа книгу обеими руками, словно хрупкий елочный шар.

— Издание сорок шестого года, — произнес он с нежностью. — Второе, ленинградское, «Медгиз». Купил в букинистическом в семьдесят третьем году за рубль двадцать. С тех пор стоит вот тут, на почетном месте.

Я взял книгу в руки. Тяжелая. Обложка сильно потертая, в одном месте аж до бумаги, корешок чуть надорван, но страницы целые, а на титульном листе — едва заметный библиотечный штамп и чья-то размашистая подпись чернилами.

— Это прежнего владельца, — пояснил Альберт Каримович, любовно рассматривая книгу. — Военный хирург, между прочим. Я когда покупал, продавец рассказал: книга из личной библиотеки фронтовика.

— Альберт Каримович, вы можете дать поработать?

— Я тебе отдам.

— А сколько вы за нее хотите?

Он посмотрел на меня с укоризной.

— Сережа… — проговорил он. — Я всю жизнь преподавал, и знаешь, что понял? Книги должны работать. Стоять на полке и пылиться — это не жизнь для книги. Если твоей коллеге она нужна для науки — пусть забирает. Дарю. — Он помолчал, прищурившись, и добавил с хитринкой: — Только пусть бережно обращается. Этому тому почти восемьдесят лет, он старше нас обоих.

— Спасибо, — искренне сказал я. — Вы даже не представляете, какой это подарок.

— Представляю, — сказал он с усмешкой. — Я же библиофил, Сережа. И знаю цену правильной книге в правильных руках.

Мы допили кофе и перешли на чай, а разговор сам собой потек дальше. Альберт Каримович расспрашивал про Морки, про работу в сельской больнице, про то, какая там медицина и есть ли хоть какое-то оборудование, а я рассказывал, стараясь не сгущать краски, впрочем, там и сгущать было особенно нечего.

— А отец как? — спросил он вдруг. — Николай Семенович? Давно его не видел.

Я несколько удивленно посмотрел на него, но спрашивать, откуда он знает отца Сереги, не стал. Ну конечно знает, раз здесь раньше жила Серегина бабушка.

— Нормально, Альберт Каримович. Мама на днях катаракту прооперировала, отец за ней ухаживает, переживает.

— Хороший он человек, твой отец, — задумчиво проговорил Альберт Каримович, вертя в руках ложечку. — Помню, когда у Гузель Аскаровны проблемы с пенсионным фондом были, он ей помогал все документы разобрать, по инстанциям ходил, три месяца воевал с бюрократией. Редкость, знаешь ли, Сережа, по нынешним временам, когда вот так помогают без задней мысли.

Он снял очки, протер их краем жилета и снова водрузил на нос.

— Ты, Сережа, в него пошел. Пусть и не сразу, но пошел. С детства такой был, всем помогать пытался. Всем, кроме себя… А потом… —