Чужие степи. Часть 9 - Клим Ветров
Он отстранился, и в его ледяных глазах я увидел не подозрение, а клинический интерес. Потом он взял мою правую руку, стал разматывать повязку. Внутри всё похолодело. Рана, которую я ночью снова разворошил, открылась его взгляду — воспалённая, сочащаяся сукровицей, абсолютно «свежая». Он тихо, с профессиональным любопытством, хмыкнул. Что-то сказал молодому коллеге, возможно озвучил вывод, который, судя по интонации, был в мою пользу. Он обработал её снова, наложил чистый бинт, тщательно и аккуратно.
Закончив, старший врач сделал шаг назад. Его взгляд скользнул по мне в последний раз и разразился длинной тирадой.
Похоже, вердикт. Звуки обрушивались на меня потоком гортанных, отрывистых слогов, в которых я не мог выловить ни единого знакомого корня. «Amnesie» — амнезия, это я как-то выцепил из контекста. «Offizier» — офицер, понятно. Остальное было сплошной, густой стеной непонимания. Я мог лишь следить за их лицами, за интонацией, за жестами.
Молодой врач что-то спросил, его взгляд метнулся на меня, потом на старшего. Тот в ответ медленно, весомо покачал головой. Резкое, отрицательное движение. Потом старший заговорил снова, его речь была размеренной, диктующей. Он указал пальцем на меня, и сделал широкий, размашистый жест рукой, как бы очерчивая пространство вокруг. Потом тот же палец приложил к своему виску и повёл им от глаза вперёд, сопровождая это каким-то пояснением. Молодой врач согласно кивнул, его взгляд стал более сосредоточенным, оценивающим.
Всё это я ловил краем сознания, продолжая сохранять пустой, отсутствующий взгляд. Внутри же всё сжималось в холодный, тугой комок. Они что-то решали. Что-то важное. И я не знал что. Старший врач произнёс последнюю фразу, кивнул в мою сторону и развернулся к выходу. Его уход словно снял какое-то давление. Молодой фельдфебель ещё секунду постоял, изучая меня с новым, чуть более острым интересом, потом тоже повернулся и вышел, бросив через плечо короткое распоряжение дежурной сестре.
Я остался лежать, слушая удаляющиеся шаги и гул собственной крови в ушах. Так что же они постановили? Может обнадеживаю себя зря, но судя по жестам, мне разрешили двигаться.
Пролежав еще с полчаса, пока на улице окончательно прояснилось и началась утренняя суета, я решился на первый шаг, тем более действительно была необходимость выйти. Медленно, будто преодолевая невероятную тяжесть, я сначала просто перевернулся на бок. Никто не обратил внимания. Потом, упираясь здоровой левой рукой, подтянул ноги и сел на краю койки. Голова кружилась, но теперь уже не от лекарств, а от напряжения. Я сидел, опустив плечи, уставившись в грязный пол, и ждал.
Девушка-медик сидела на своём табурете у входа. Она подняла голову от книжки, её серые глаза на мгновение задержались на мне. Я замер, готовый в любой момент снова рухнуть на подушку. Но она ничего не сказала. Её взгляд был оценивающим, профессиональным: «Пациент принял вертикальное положение». Она не улыбнулась, не кивнула, просто вернулась к чтению, но я почувствовал, что её внимание теперь приковано ко мне, как датчик, отслеживающий малейшее движение.
Я посидел так, давая понять, что это не спонтанный порыв, а мучительный процесс. Потом, с глухим стоном, который сорвался сам собой, поставил босые ноги на прохладный земляной пол. Мурашки пробежали по коже. Опираясь на койку, поднялся. Колени слегка дрожали — это была не совсем игра, тело затекло от долгой неподвижности. Сделав несколько мелких, шаркающих шажков, я двинулся к выходу, к полоске яркого дневного света у края брезента.
Медсестра снова подняла глаза. На этот раз она слегка нахмурилась, будто решая, стоит ли вмешиваться. Но вердикт старшего врача, видимо, перевесил. Она не стала меня останавливать.
Я откинул край брезента и шагнул наружу. Свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Я стоял, пошатываясь, давая глазам привыкнуть.
Именно в этот момент мимо, по утоптанной дорожке между палатками, прошли двое рядовых. Они несли большой бак с чем-то дымящимся. Увидев меня, они замерли на полуслове, прервав свой разговор. Их глаза скользнули по моей форме, задержались на майорских погонах. Реакция была мгновенной и отточенной. Оба выпрямились в струнку, каблуки щёлкнули друг о друга. Правые руки резко взметнулись к голове, пальцы чётко прижались к козырьку пилотки в строгом, безошибочном воинском приветствии. Их лица стали напряжённо-серьёзными.
— Herr Major! — отчеканил один, чуть старше.
— Herr Major! — чуть смазаннее, но так же чётко, подхватил второй.
Я не отреагировал. Просто стоял, глядя сквозь них, словно они были частью пейзажа — невидимыми, не имеющими значения. Всего секунда, один неверный взгляд, кивок или жест — и всё. Но моя роль спасала. Контуженный, глухой, выпавший из реальности офицер. Он не обязан отвечать на приветствия. Он их даже не замечает.
Солдаты, не получив ответа, замялись на секунду, потом опустили руки. На их лицах промелькнуло непонимание, смешанное с легким пренебрежением. Беззвучно переглянувшись, они снова подхватили свой бак и пошли дальше, уже не разговаривая.
Я остался стоять, медленно переводя взгляд по лагерю, который в лучах солнечного света открылся передо мной во всей своей чёткой организованности. И понял, что первый, самый страшный барьер взят. Я вышел. Они видели меня. И они приняли мою игру.
Окрыленный этим выводом, я, пройдя чуть дальше, снова остановился, опираясь плечом о столбик палатки, и позволял глазам медленно, будто с трудом, фокусироваться на окружающем мире. Лагерь кишел, как гигантский муравейник. Всюду — движение, гул, лязг. Солдаты в мышисто-серых мундирах сновали между палатками, таская ящики, чистя оружие, собираясь у походных кухонь, от которых тянуло густым запахом горохового супа. Тентованные грузовики стояли рядами, будто на смотру. Между ними, приземистые и угловатые, замерли бронетранспортеры. Дальше, на отдельной площадке, высились танки. Не только знакомые Pz IV, но и несколько более лёгких машин, вероятно, Pz III или что-то подобное.
Сделав паузу, я снова пошёл, почти поплыл, по краю тропы, шаркая ногами, изображая человека, который едва управляет своим телом. Мои глаза, казалось бы, стеклянные и ни на чём не задерживающиеся, на самом деле считывали всё: расположение пулемётных гнёзд на импровизированных вышках из брёвен, маршруты караулов, количество техники. Я двигался зигзагами, будто не в силах выбрать путь, иногда останавливался, бессмысленно глядя на колесо грузовика или на котелок, висящий над костром.
И тогда я увидел знакомого офицера. Гауптмана. Он со своим подручным пытал меня на
