Чужие степи. Часть 9 - Клим Ветров
Затем, поверх общего шума, врезался новый звук — короткий, свистящий вой. И сразу за ним — глухой, упругий удар где-то на окраине лагеря, за ним второй, чуть ближе. Земля дрогнула. Олег бил, как и договаривались, — неточно, по пустому месту у реки, создавая панику, но не задевая лагеря, где мог оказаться я.
Крики стали отрывистыми, паническими: «Partisanen! Artillerie!» Началась срочная погрузка. Я лежал, изображая глубокий ступор, но внутренне всё сжималось. Мой план работал, но теперь я был внутри этой разгоняющейся машины, над которой не имел никакого контроля.
В палатку ворвался унтер с перекошенным лицом.
— Alle Verwundeten — in die Lastwagen! Sofort! Den Offizier zuerst!
Меня схватили под руки, сдернули с койки и почти понесли наружу, в ослепительный солнечный свет, полный пыли, дыма и хаоса. Перед глазами мелькнула выстраивающаяся колонна: четыре угловатых, серых силуэта Pz IV с длинными стволами, несколько приземистых бронетранспортеров, штук пять тентованных грузовиков. Моторы ревели, разогреваясь.
Меня впихнули в кузов одного из грузовиков, уложив рядом с ящиками, — вероятно, с оружием или боеприпасами. Рядом уложили ещё кого-то, тихо стонавшего. Борт кузова с лязгом захлопнулся, тент опустился, погрузив всё в полумрак, прорезаемый только щелями в брезенте. Грузовик дёрнулся с места, я ударился плечом о ящик. Снаружи нарастал общий рёв двигателей, сливавшийся в один угрожающий гул. Колонна, в которой теперь находился и я, снималась с места, уходя от реки, от миномётного огня, вглубь степи. Первая часть плана — проникновение — завершилась.
Внутри, под рёв моторов и дребезжание кузова, клокотала странная, осторожная радость. Получилось. Чёрт возьми, получилось! Я втиснулся в эту стальную змею, которая ползла сейчас к месту где мог быть сын. Эта мысль была как глоток спирта — жгучий и опасный. Но тут же холодный поток реальности гасил это тепло. Самое сложное впереди. Лагерь, куда мы едем, наверняка не просто палатки у реки. Там будет нормальный врач, фельдшер как минимум. Тот, кто отличит настоящий шок от симуляции, свежую рану от начинающей заживать. Моя рана…
Я осторожно, под видом слабого движения, приподнял голову, осматривая полумрак кузова. Свет из щелей падал на соседа. Немец лет сорока, ефрейтор, лицо бледное, покрытое щетиной. Голова туго перебинтована, из-под повязки на лбу проступало тёмное пятно. Правая рука в самодельной шине из двух палок и ремней лежала на груди. Он тихо стонал в такт тряске, его глаза были закрыты, губы шевелились беззвучно. Раненый, но, похоже, в сознании.
А у меня… Я сосредоточился на ощущениях. Под плотной повязкой на предплечье начинался знакомый, противный зуд. Лёгкое, едва заметное покалывание по краям разреза. Это был сигнал — процесс пошёл, тело делало свою работу, слишком быструю для обычного человека. Такого нельзя было допустить. Вскоре рана могла сойтись так, что любой медик задал бы вопросы.
Под рёв двигателя и стон соседа, я медленно, будто в бреду, пошевелил правой рукой. Пальцы левой, скрытые от глаз, подползли к краю повязки на правом предплечье. Аккуратно, миллиметр за миллиметром, подсунул указательный и средний палец под бинт, к месту разреза. Боль сразу ожила, яркая и густая. Я нащупал влажные, уже начавшие смыкаться края раны. Без колебаний, упёрся подушечками пальцев и медленно, с постоянным давлением, раздвинул их в стороны. Острая, жгучая боль ударила в мозг, заставив съёжиться. Тёплая струйка крови тут же омыла пальцы. Я поводил ими внутри разреза, убедившись, что свежее повреждение обширно и края не стянутся в ближайшие часы. Только тогда так же медленно убрал руку, прижал её к боку, позволив новой крови пропитать повязку изнутри.
Всё это время моё лицо оставалось расслабленным, глаза закрытыми, дыхание — тяжёлым и прерывистым, как у человека в глубоком шоке. Грузовик подпрыгивал на колдобинах, ящики скрежетали друг о друга. Где-то впереди урчали танковые дизели, задавая темп этому безумному маршу.
Ехали долго. Дребезжание и тряска превратились в монотонный гул, сливающийся с гулом в висках от боли и напряжения. Я провалился в тяжёлую, тревожную дремоту, где образ сына смешивался со вспышками взрывов и рёвом моторов. Проснулся от тишины и неподвижности. Двигатель заглох. Глухой стук — это откинули борт кузова. Резкий дневной свет ударил в лицо сквозь веки.
Меня снова подхватили под мышки и колени, переложили на скрипучие носилки. Неслышно понесли куда-то. Я приоткрыл веки на миллиметр. Проплывал потолок серой армейской палатки, натянутой на деревянный каркас. Потом — резкий поворот, и меня осторожно перекатили с носилок на что-то более мягкое, но всё равно жёсткое: походную койку с одеялом. Подошел врач.
Сквозь узкую щель я разглядел его. Совсем молодой, почти мальчишка, лет двадцати двух, не больше. Но на гимнастерке — погоны фельдфебеля медицинской службы. Лицо нахмуренное, сосредоточенное, с острым, умным взглядом. Он действовал быстро, без суеты. Сначала наклонился, приоткрыл мне веко и посветил в глаз карманным фонариком. Я закатил зрачок, продолжая дышать ровно и поверхностно. Пальцы врача ощупали шею, проверяя пульс, потом перешли к голове, осторожно ощупывая череп, ища гематомы или вмятины. Он говорил что-то тихо, отрывисто, обращаясь, видимо, к санитару. Я ловил четкие, но бессмысленные для меня обрывки:
— … keine Fraktur… Pupillenreaktion schwach… Schockzustand…
Потом он взял мою правую руку — ту которую я «ранил». Осторожно, но решительно разрезал ножницами пропитанный кровью рукав и повязку. Воздух коснулся раны холодным прикосновением. Врач замер на секунду, изучая повреждение. Я внутренне напрягся. Но он лишь тихо щёлкнул языком, что-то пробормотал про «glatter Schnitt… tief, aber sauber…», и начал обрабатывать рану заново, с какой-то холодной, методичной аккуратностью. Жгло невыносимо, но я не дрогнул. Перевязав руку, он откинулся и позвал кого-то:
— Schwester!
Подошла девушка. В точно такой же серой полевой форме, но на ней она сидела иначе. Лет двадцати пяти. Лицо не красотки в привычном смысле, а скорее строгой, сосредоточенной привлекательности — высокие скулы, прямой нос, тёмные брови, собранные в тугой пучок пепельные волосы. Глаза были серыми и очень внимательными. Она молча выслушала короткие указания врача, кивнула и повернулась ко мне с небольшим металлическим подносом.
Я увидел шприцы. Она набрала лекарства из ампул, её движения были точными и быстрыми. Ни слова, ни улыбки. Профессиональная отстранённость. Первый укол — в плечо, чуть ниже погона. Острая, но терпимая боль. Второй — следом. После третьего, сделанного с таким же бесстрастным выражением лица, в тело начало медленно вползать странное тепло, а потом и тяжесть. Мысли гасли, я почувствовал, как контроль над собой ускользает. Попытался внутренне сопротивляться, но
