Чужие степи. Часть 9 - Клим Ветров
Я тоже не выказал интереса, и пройдя чуть дальше, миновав ряды стандартных грузовиков, оказался на краю танковой площадки. Сначала показалось, что это просто низкая, приземистая бронированная будка. Но нет — у неё были гусеницы, короткие и широкие. Самоходка. Но какая-то… корявая. Она стояла чуть в стороне, будто стесняясь, её корпус был необычно низким, почти прилипшим к земле. Лобовая плита, сильно наклонённая назад, а над ней, смещённая к правому борту, торчала не пушка, а скорее длинный, костистый ствол в массивной маске. Орудие калибром никак не меньше 75 миллиметров, если не больше.
Но самое странное было в её верхе. Вместо полноценной башни — низкая, открытая сверху рубка, сколоченная, казалось, из бронелистов. Сверху она была прикрыта только брезентом, натянутым на дуги. Из-под него виднелась часть орудийной казённой части и сиденье наводчика.
От танков, с их угрожающими профилями, мои неуверенные шаги понесли меня дальше, к восточной окраине лагеря. Здесь шум техники и голосов постепенно стихал, уступая место иному, более гнетущему звуку — тишине, прерываемой лишь редким кашлем или приглушенным стоном.
Два ряда колючей проволоки, натянутой между толстыми, врытыми в землю столбами. За забором — вытоптанная до твёрдого глиняного цвета земля, и на ней — те, ради кого я затеял это безумие.
Близко я не подходил, остановившись метрах в тридцати будто случайно, и уставившись в пустоту где-то над их головами. Но глаза впивались в каждую деталь. Их было человек пятнадцать, может, чуть больше. Измождённые, серые фигуры, лишённые индивидуальности. Одни сидели на голой земле, сгорбившись, обхватив колени руками, и раскачивались с едва заметной амплитудой. Другие стояли, прислонившись к деревянным столбам поддерживающим навес, некоторые лежали. Одежда на всех была грязной, местами порванной. Многие были босы. Все — с опущенными головами. Никто не разговаривал.
Я скользил взглядом от одной сгорбленной спины к другой, от одной бесформенной тени к следующей, пытаясь угадать в очертаниях хоть что-то знакомое. Рост, манера держать голову, ширина плеч… Но расстояние и тень от навеса превращали лица в неразличимые тёмные пятна.
Я заметил и охрану. Двое часовых с винтовками за спиной неспешно прохаживались по внешнему периметру проволоки. На углу забора, на деревянной вышке, под крышей из досок, сидел третий, его силуэт вырисовывался на фоне бледного неба, а рядом угадывался приземистый контур пулемёта. Они не проявляли особой бдительности, разговаривали между собой, курили.
Простояв так, казалось, вечность, но на самом деле всего пару минут, я медленно, с трудом, как будто вспомнив что-то, развернулся и поплёлся обратно, в сторону гула лагеря.
Глава 12
Деревянная будка с вырезанным в двери ромбом стояла на самом краю лагеря, там, где уже начиналась высокая, пожухлая трава. Я добрел до нее, и когда справив нужду, вышел, в двух шагах, поджидая, стояла медсестра.
— Kommen Sie mit, Herr Major.
Она не стала ждать ответа, которого и не могло быть, а просто взяла меня под локоть, и повела обратно, мимо тех же танков, мимо тех же грузовиков, мимо солдат, которые на этот раз лишь искоса бросали взгляды, не прерывая своих занятий. Мы шли медленнее, чем я двигался сам, — она подстраивалась под мою показную слабость.
В лазарете ждал фельдфебель-врач. Он что-то недовольно бросил медсестре, та ответила короткой фразой. Его осмотр был беглым: приложил руку ко лбу, заглянул в глаза, потрогал пульс на запястье. Его лицо оставалось сосредоточенным и холодным. Он что-то сказал, глядя на мою повязку. Медсестра подошла к походному шкафчику, достала шприц и три ампулы. Стекло холодно блеснуло в тусклом свете. Она быстрыми, точными движениями набрала жидкость из ампул — одну за другой. Лекарство было разным: одна жидкость прозрачная, другая — чуть желтоватая.
Я не сопротивлялся. Не было смысла. Когда игла вошла в мышцу плеча, я лишь чуть вздрогнул, позволив этому спазму сойти за естественную реакцию. Уколы были сделаны один за другим: в плечо, в предплечье здоровой руки, и последний — глубоко в мышцу бедра. Боль была острой, но кратковременной.
Фельдфебель что-то коротко сказал, похлопал медсестру по плечу и вышел. Она помогла мне лечь, поправила одеяло. Постояла недолго, глядя на мое лицо. В ее взгляде мелькнуло что-то сложное — не сочувствие, а скорее любопытство, будто она разглядывала сложный, но неисправный прибор.
Потом молча вышла.
Я лежал и ждал. Тяжесть накатывала волнами, каждая следующая глубже предыдущей. Звуки лагеря за стенкой брезента стали густыми, тягучими, отдаленными. Храп раненых превратился в ровный, монотонный шум, похожий на шум моря. Мысли, еще минуту назад острые и ясные — проволока, часовые, приземистая самоходка, — начали расползаться, терять форму. Я пытался цепляться за них, но они ускользали, как жирные черные рыбы в мутной воде.
Последним ощущением перед тем, как провалиться в черную, липкую бездну, стало сожаление. Я так и не разглядел Ваньку. И теперь время, драгоценное время, будет украдено сном.
Проснулся от холода. В палатке было темно и тихо, только прерывистое, хриплое дыхание одного из раненых нарушало безмолвие. Я лежал неподвижно, приходя в себя, пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли воедино.
Уколы. Меня усыпили. Надолго? Определить было невозможно. По полной тишине снаружи — глубокая ночь, может предрассветные часы.
Осторожно, миллиметр за миллиметром, я повернул голову. Ночник у входа светил тускло, медсестры на ее табурете не было. В палатке, кроме раненых, никого.
Тогда я начал шевелить пальцами ног, руками, оценивая состояние. Слабость в наличии, но та дремучая одурь, что накатила после уколов, отступила. Я медленно поднялся с койки, и шаркая босыми ногами, вышел из палатки. Лагерь спал, если не считать редких огней у постов и мерного шага патрулей вдалеке. Я снова поплелся к деревянной будке на краю лагеря — логичное место для ночного визита. Тело двигалось автоматически, изображая ту же показную слабость, но голова работала как никогда.
Справив нужду, я вышел и, вместо того
