Алхимик должен умереть! Том 1 - Валерий Юрич

Я умышленно назвал его по имени-отчеству. Так говорят взрослые. Так говорят те, кто имеет право.

И я почувствовал, как это запало ему в душу прочнее полученного разряда.

Он сглотнул. Сжал пальцы в кулак, проверяя, слушаются ли. Рука выглядела слабой, дрожащей. Это была не физическая слабость, а, скорее, психологическая: он поверил в мою угрозу и, кажется, уже примерил на себя шкуру калеки.

— Я… я щас настоятеля позову! Он тебе…

— Зови, — спокойно ответил я. И тут же добавил, чтобы добить: — Только придумай заранее, что сказать, когда он спросит, почему тебя ударил церковный оберег.

Семен моргнул.

Это была самая важная часть моего плана. Я не сказал, что источником неприятностей был я. Я намекнул, что его ударил оберег от нечисти.

Для человека вроде Семена мысль, что церковная защита вдруг наказала его, была куда страшнее мысли о детском колдовстве. Детское колдовство можно сломать, выбить силою. А вот церковное наказание означает, что ты сам виноват. Что тебя заметили. Что за тобой придут.

Он оглянулся на детей. Понял, что они смотрят. И главное — слышат.

И в этот самый момент я увидел в нем простую арифметику труса. Если он сейчас потащит меня силой, и его снова при всех ударит, он потеряет власть. Не временно. Навсегда. Если же он сейчас отступит и сделает вид, что ничего не было, он сохранит страх окружающих. Хоть и с небольшим изъяном, но сохранит.

Как я и думал, он выбрал второе.

Семен плюнул в сторону.

— Встань, — прорычал он уже тише. — И пшел вперед. Понял? Шаг в сторону и… — Он показательно взмахнул тяжелым кулаком, словно забивал гвоздь.

Я спокойно кивнул и двинулся к выходу.

Мы вышли в коридор.

Только там, где дети уже не видели, Семен вдруг приблизился ко мне, почти вплотную. Я почувствовал, как от него пахнуло злостью, но под злостью сидел страх, как крыса под половицей.

— Слышь, Лис, — прошептал он. — Думаешь, ты самый умный? Решил, что напугал меня?

— Нет, — так же тихо ответил я. — Я всего лишь тебя предупредил.

Он хотел ударить. Я это почувствовал заранее по движению плеча и по мысли, короткой, тупой: «Сейчас врежу, и все».

Я чуть повернул кулак с устройством, готовя второй разряд.

Семен увидел это движение и, даже до конца не осознав, что делает, отступил. Тело сработало быстрее рассудка.

Вот на что способно хорошее изобретение: оно действует на окружающих еще до того, как начинает по-настоящему работать.

Семен больше меня не трогал. Он просто шел впереди и оглядывался каждые несколько шагов, будто ведет не мальчишку в рваной рубахе, а живую проблему, которая еще и укусить может.

А я шел следом и уже строил планы на перспективу.

Я не победил Семена. Я всего лишь выбил из него уверенность. Но в таких местах уверенность и есть власть.

И если я сумел забрать ее у смотрителя одним проволочным узлом и каплей эфира из чужой сети, то что я смогу сделать, когда у меня будут инструменты, доступ к мастерской и хотя бы неделя без побоев?

Семен вел меня не в общий зал, а дальше, в ту часть приюта, куда детям обычно хода не было.

Коридор там был суше. Пол ровнее. Стены выбелены свежей известью, и от этой чистоты хотелось улыбаться: как будто белила могли смыть запах грязи и плесени, который въелся в дерево и людей. На каждой двери висели мелкие обереги, простые церковные, но выполненные не рукой монаха-умельца, а по казенному образцу. Важно было не качество, а наличие. Для отчетности.

Семен шагал быстро, но старался держаться так, чтобы между нами всегда оставалось полшага, как будто боялся случайно задеть меня плечом и снова получить «наказание».

Я же шел ровно и медленно, сохраняя образ побитого мальчишки. И одновременно слушал эфир.

Принцип, который я провернул ночью с приютской сетью, был универсален: не нужно иметь силу больше, чем у противника, если можно управлять тем, откуда он эту силу черпает. Большинство лицензированных чар в Империи держались не на личной мощи мага, а на инфраструктуре: церковные реликвии, домовые контуры, печати Синклита, «правильные» места силы, регламентированные узлы подпитки. Мой реактор когда-то должен был убить эту зависимость. А раз это го не случилось, то я хотя бы мог ее использовать.

Мы остановились у двери из темного дерева. На ней висела табличка: «Настоятель. Приемная». Рядом в штукатурку был вдавлен круглый знак лицензии Синклита, чтобы любой проверяющий мог увидеть: учреждение под надзором, все законно, все благочестиво.

Семен постучал.

Изнутри сухо ответили:

— Входите.

Комната настоятеля оказалась теплой, несмотря на утреннюю прохладу. Не потому, что тут топили, а потому что здесь работал постоянный контур сохранения тепла. Экономичный, аккуратный. Тот самый стиль, который обожают люди, привыкшие к лицензированным практикам: ничего лишнего, все по регламенту, все подконтрольно.

Пахло воском, ладаном и бумагой. На стене висели иконы, но рядом с ними стоял шкаф с папками и отчетными книгами. Храм и канцелярия в одном флаконе.

За столом сидел настоятель.

При хорошем освещении у меня получилось разглядеть его получше. Ему было лет сорок, может, чуть больше. Лицо сухое, выбритое, с выражением спокойного превосходства. Такие люди не кричат. Им не надо. Они привыкли, что их слушают.

На правой руке у него красовался перстень с печатью Синклита. На перстне тонкими линиями шли руны учета и ограничения. Лицензия не просто давала право колдовать. Она еще и фиксировала, как именно ты колдуешь. Для чиновника это был контроль. Для меня — весьма полезная уязвимость.

— Семен, — произнес настоятель ровно и холодно, не глядя на смотрителя, будто тот был просто предметом мебели. — Оставь нас.

Тот на миг замялся, бросил на меня взгляд, в котором смешались злость и недоумение, и поспешно вышел.

Когда дверь за ним закрылась, настоятель поднял на меня глаза.

— Дитя мое, — сухо произнес он. — В приюте святого Никодима не воруют.

Он сказал «не воруют» так, будто в приюте не болеют и не умирают.

Я молчал. Пусть продолжает. Лицензированные маги любят слышать свой голос.

Настоятель положил ладонь на стол. Рядом лежала тонкая серебряная цепочка с крестиком. Но крестик был не украшением. Это был фокус, якорь для внушения.

— Ты был замечен на кухне у благотворительницы, — продолжил он. — И ты дерзишь смотрителю. Это означает одно из двух.