Семь жизней Лео Белами - Натаэль Трапп

Закрываю тетрадь и еще раз обвожу взглядом комнату. Над письменным столом висит фотография калифорнийского пейзажа: длинный пляж в лучах закатного солнца, мерцающее море и несколько силуэтов то ли купальщиков, то ли серферов. Обнадеживающий, согревающий образ мира, где не может случиться ничего плохого.

На меня снова наваливается глухая тоска, мрачное уныние. Я думаю об отце. «Перезвонить Лорану??» Вопросительные знаки беспрестанно маячат у меня перед глазами. Неужели от этого вопроса зависит все мамино будущее? Я знаю, что ее ждет, если она сейчас наберет папин номер: гонка за скидками, скучная работа, безразличный муж, ипотечный дом в провинциальном городишке. Мне вдруг кажется, что мама достойна лучшего. Что она имеет право на второй шанс.

Конечно, я понимаю, что это значит. Если я изменю прошлое, то, наверное, не буду существовать через тридцать лет. «Нет. Это невозможно. Я должен ему позвонить. Плевать на будущее. Плевать на мечты и надежды».

Пока я листаю телефонную книжку, у меня кружится голова. Как понять, что я поступаю правильно? Что принимаю нужное решение в нужный момент? По сути, никак. Мы не можем знать наверняка, к чему приведут наши действия.

Пробежав глазами десятки букв и цифр, я нахожу ту самую страницу. Беру со стола громоздкий телефон – с многометровым проводом и большими пластмассовыми кнопками – и набираю номер. Несколько секунд идут гудки, а потом на том конце поднимают трубку. И все это время передо мной мельтешат вопросительные знаки.

– Алло?

Серьезный, но в то же время веселый голос. Я удивлен, растерян и уже совсем не уверен в том, что делаю. Бесцветным тоном я произношу:

– Алло, Эммануэль? Да, это Изабель. Я по поводу праздника в пятницу…

7

Наутро, как только я открываю глаза, в голове проносится: «Черт возьми, я разрушил отношения родителей!» Но я пока никуда не исчез. Ощупываю свои руки, тело, лицо. Да, я по-прежнему жив. Как такое возможно? Беру айфон, лежащий на краю кровати. На экране высвечивается «06:07». Еще слишком рано.

Я смутно помню, как вчера пригласил Эммануэля Леблана на праздник. По идее, папа оказался вне игры, и мама теперь может жить так, как ей хочется. Вот только вокруг меня все осталось неизменным. Та же комната. Тот же дом. Даже проклятый постер «Рокки–3» висит на том же месте. А ведь я никак не мог посмотреть этот фильм с отцом!

Что же это, судьба? Невозможность изменить прошлое? Все придумано заранее, и от своего жребия не уйти? От этой мысли я впадаю в оцепенение.

Чтобы знать наверняка, я решаю прокрутить в голове все вчерашние события. Что я сделал, позвоним Эммануэлю? Рухнул на мамину детскую кровать. Поставил кассету Джорджа Майкла – альбом «Faith» – и лежал так час или два. Когда в кассетнике кончалась пленка, автоматически начинала играть запись с другой стороны.

Затем я вернулся в гостиную к бабушке, читавшей газету. Мы поговорили, пообедали, провели какое-то время вместе. Когда я снова поднялся к себе, мне показалось, что на улице уже темно. Но может быть, дело было во мне. Как будто внутри расползся непроходящий мрак.

Я подошел к окну, открыл его и впустил в комнату весенний воздух. Фонари не горели, и только луна заливала все далеким светом. Перекинув ноги через подоконник, я спустился по водосточной трубе. Не хотел, чтобы бабушка с дедом меня заметили. Да и строить из себя Человека-паука мне тоже понравилось.

Оказавшись на улице, я выскользнул за садовую калитку и пошел в сторону небольшого парка. Не было слышно ни звука. Вокруг не было ни души. Ни прохожих, ни машин. Вальми спал.

Я подошел к розарию и сорвал красно-розовый цветок с лепестками в белую крапинку. Вдохнул его аромат. Нежный, опьяняющий, мускусный.

Вернувшись домой, я оставил розу на мамином столе. Розу из отделенного тридцатью годами будущего – в знак благодарности. Я лег и заснул, размышляя, о чем подумает мама, когда завтра утром вернется в свое подростковое тело и увидит среди своих вещей этот цветок.

Этот подарок из другого времени.

Вот что вертится у меня в мозгу, пока я разглядываю в тишине, как первые солнечные лучи начинают двигаться по стенам. Снизу, из столовой, доносится множество приглушенных звуков. На стол поставили чашку, закипела вода для кофе, зашуршала какая-то обертка или пачка печенья. «Собирается на работу», – думаю я.

В семь часов мама уйдет. Не медля ни секунды, я выпрыгиваю из кровати, натягиваю футболку и джинсы и кубарем скатываюсь по лестнице в маленькую комнату, залитую солнцем.

– Лео? Как-то ты рано сегодня!

Мама мне рада и, может, немного удивлена. Мы крайне редко бываем вместе по утрам. Обычно видим друг друга мельком. Мама часто оставляет мне записку под магнитиком на холодильнике, и я пишу ответ, который она прочтет вечером после работы.

При виде мамы мне становится не по себе. Еще вчера она была полной жизни и надежд девушкой, у которой все стены в комнате увешаны мечтами. Мне очень горько, но я этого не показываю. Мама замазала круги под глазами. Она уже оделась, и мне хочется ее обнять.

– Да, решил встать пораньше, – непринужденно отзываюсь я. – Сделать тебе чай?

Не дожидаясь ответа, я встаю, беру чайник и упаковку пакетиков «Эрл Грей» из шкафчика над холодильником. Я поворачиваюсь к маме спиной, но знаю, что она неотрывно смотрит на меня.

Когда я подхожу к столу и наливаю в чашку дымящуюся воду, мама ласково улыбается мне.

– Спасибо, – произносит она радостным голосом, словно никто не ухаживал за ней уже много лет.

Так оно, наверное, и есть.

Я снова сажусь и как ни в чем не бывало спрашиваю:

– Ты хорошо знала Джессику Стейн?

Мама поднимает на меня недоуменный взгляд. Сперва она молчит. Затем, после недолгих раздумий, спрашивает в ответ:

– А тебе зачем?

– Да так. Скоро же школьный праздник. Джессику будут вспоминать, говорить какие-то речи. У нас по всему лицею висят ее фотографии…

Я стараюсь вести себя естественно, словно этот безобидный разговор ничего не значит, но чувствую, как у меня сжимается горло, как будто чья-то невидимая рука пытается меня заткнуть. Глядя куда-то вдаль, мама делает глоток.

– Нет, не то чтобы, – говорит она. – Мы… Мы с ней почти не общались.

Я вспоминаю фотографию «Лучшие подруги навсегда», стоявшую на полке в маминой комнате. Это неправильно, но я не отступаю. Мне нужно все прояснить.

– Вы ведь