Семь жизней Лео Белами - Натаэль Трапп

– Изабель! Милая, ты проснулась?

Стрелки маленького механического будильника на ночном столике показывают семь тридцать три.

– Да! Иду!

Но дверь открывается, и, едва я успеваю обернуться, в комнату входит женщина. Приблизившись, она сжимает меня в объятиях и звонко целует в щеку.

– Доброе утро, ангелочек. Выспалась?

– Э-э… Да… Отлично…

Я разглядываю женщину, пока та с деловитым видом складывает в шкаф чистое белье. Она довольно молода: ей меньше сорока. Темное каре, ярко-зеленые глаза, нос с небольшой горбинкой, живое лицо – все это я где-то видел. Я знаком с этой женщиной в 2018 году? Она преподает в лицее? Захаживает в видеосалон?

Несколько секунд я молчу, погрузившись в собственные мысли, и вдруг меня осеняет.

– Бабуля?!

Это слово вырвалось у меня изо рта само собой, как испуганный крик. Женщина озадаченно смотрит на меня.

Я не успеваю ничего придумать и как-то объясниться. Бросаюсь к первому попавшемуся зеркалу в глубине гардеробной. Женщина явно удивлена, но молчит. Встав перед зеркалом, я тщательно изучаю каждую черту своего лица.

– О нет… – повторяю я, проводя ладонями по щекам и носу, словно хочу убедиться, что это все взаправду.

Меня начинает подташнивать. Еще немного – и вырвет. Вернувшись к кровати, я падаю на подушки, как будто мне прострелили сердце.

– Все хорошо, детка?

Да, да, все хорошо. Вот только… Могло быть и лучше. Я молчу. Не двигаюсь. Полуголый парень с фотографии сверлит меня похотливым взглядом.

Делаю глубокий вдох и чувствую, как напрягаются мышцы грудной клетки. В мозгу настоящая каша из образов и звуков.

Сейчас 1988 год. Мне семнадцать лет.

И я проснулся в теле собственной матери.

* * *

Следующие несколько минут описать не так-то просто. Справившись с первым ударом, я встаю и, пошатываясь, подхожу к зеркалу, чтобы проверить, не ошибка ли это. Мама – точнее, бабушка – вышла из комнаты. Вид у нее был растерянный. Она только и сказала с улыбкой:

– Если ты голодная, завтрак готов…

И ушла, не до конца прикрыв за собой дверь. Я начинаю смотреть на мамину комнату другими глазами. Такое чувство, что Том Круз в облегающей футболке спрашивает: «Тебя все устраивает, беби?» Через несколько секунд до меня доходит: мама в юности – сама наивность! Я молча, задержав дыхание, медленно исследую остальные предметы в комнате. Вот какой была ее жизнь в моем возрасте…

Меня наполняет одновременно странное и неприятное чувство. Как будто я переступил воображаемую черту. Я и не думал, что маме когда-то тоже было семнадцать, что она собирала фотографии топ-моделей и млела при виде полуголых парней. Как и большинство парней, до этого момента я был уверен, что мама родилась вместе со мной. Что все, случившееся до моего появления, не имело для нее никакого значения.

Я рассматриваю потрепанные книги на полках. Некоторые из них явно перечитывали по многу раз, как, например, «Над пропастью во ржи». Здесь же стоит полная коллекция кассет Этьена Дао. Через тридцать лет он по-прежнему будет маминым любимым певцом. Когда что-то будет идти не так, она будет ставить его песни «Duel au soleil» или «Bleu comme toi», чтобы поднять себе настроение.

Сбоку на этажерке валяется маленькая розовая – будто бы детская – расческа. А рядом – фотография в рамочке. Мама и еще одна девочка. Им лет десять-одиннадцать. Не больше. Они со смехом смотрят в камеру. На их лицах нет ни малейшего признака сомнений. Ни одного следа усталости. Прямо на снимке надпись, выведенная детской рукой: «Лучшие подруги навсегда». Странно. Я вроде бы не знаю ни одной маминой подруги.

В гардеробной висит пять или шесть легких цветастых летних платьев. Ни разу не видел, чтобы мама так одевалась. Обычно на ней темные вещи, которые годятся для любого случая. Что же такого произошло за эти годы?

Я снова сажусь на кровать и выдвигаю ящик прикроватного столика. Там спрятана тетрадь в голубой обложке. Сперва я думаю, что это личный дневник, и почему-то не решаюсь заглянуть внутрь. Мне на плечо садится месье Жером в образе мультяшного ангела. Имею ли я право делать все что угодно? Нет. Это будет неправильно. Совсем неправильно.

Я приподнимаю тетрадь, не открывая ее. На пол падает сложенный между страницами клочок бумаги. Подняв его, я невольно читаю нацарапанную карандашом загадочную фразу: «Перезвонить Лорану??»

Два вопросительных знака выведены твердой рукой, словно это целый рисунок, а не символ пунктуации. Вдруг меня начинает трясти. Я открываю тетрадь – это не личный дневник, а телефонная книжка. Рядом с именами и фамилиями, которые записаны ручками разных цветов, значатся номера из восьми цифр.

Вложив листочек между страницами, я убираю тетрадь обратно в ящик.

«Это невозможно. Я сплю. Сплю. Сплю».

Я снова и снова повторяю про себя эти слова, пока они окончательно не утрачивают смысл. Пока не превращаются в сокровенную, тайную молитву. В заклинание, которое поможет мне выбраться отсюда.

Но ничего не происходит. Я остаюсь неподвижным еще несколько секунд. Записанные в спешке слова маячат у меня перед глазами, как призрак прошлого и будущего: «Перезвонить Лорану??»

Два вопросительных знака. К чему они? Почему мама сомневается?

Кто такой Лоран, я, конечно, знаю.

Это мой отец.

* * *

– Изабель!

Доносящийся из гостиной голос возвращается меня в реальность. Голос мужской – дедушкин. Я сразу же узнаю его твердый, но бархатный тембр. Это голос прямиком из моего детства. Он связан с, казалось бы, утраченными воспоминаниями, которые однако хранятся в глубине души. С самыми дорогими и потаенными. Которые нас волнуют и будоражат. С дедушкой я знаком не очень хорошо – он умер, когда мне было шесть. Но его образ навсегда остался со мной маленькой тайной, твердым блестящим ядрышком.

Дедушка снова зовет меня – «Изабель!» – и мне кажется, что в доме начинают дрожать стены. Я встаю и, как зомби, иду в гостиную.

Бабушка уже ждет меня, сидя за столом, на котором расставлены чашки и нарезанный хлеб. Она улыбается мне с легким беспокойством. Дедушка стоит ко мне спиной. Когда я по-прежнему нетвердым шагом подхожу ближе, он окидывает меня смешливым взглядом.

– Ну что скажешь? – спрашивает дедушка. – Встала сегодня не с той ноги или что?

Он пронзает меня большими голубыми глазами. Лицо у него усталое. Очень похоже на мамино: те же осунувшиеся черты, то же спокойное выражение, тот же высокий лоб. Не до конца понимая, что делаю, я бросаюсь к дедушке и изо всех сил сжимаю его в объятиях. Чуть не вскрикнув