Чернокнижник с Сухаревой Башни - Сергей Благонравов
Шкатулка открылась. Внутри, на бархатной подкладке цвета увядшей розы, стояла крошечная, изящная фигурка балерины из фарфора. Она была застыла в арабеске. Когда крышка открылась полностью, внутри что-то зашевелилось, и из шкатулки полилась тихая, звенящая, слегка расстроенная мелодия. Балерина медленно, на крошечном шарнире, начала вращаться.
И тут в голову ударило. Чужое, глубокое воспоминание.
Глава 6
Внезапный образ, как вспышка:…
Кабинет, заваленный книгами и приборами. Не Яков Брюс из начала моих снов, а более молодой, но с тем же испещренным знаниями лицом. Перед ним — мужчина в богатом, но не кричащем кафтане, с умными, проницательными глазами и легкой улыбкой. Брюс протягивает ему шкатулку — ту самую.
«Привет, кум. Вот, присматривал для моей крестницы. На совершеннолетие. Механизм швейцарский, мелодия редкая».
Мужчина берет шкатулку, благодарно кивает. Брюс наклоняется ближе, указывает на перламутровый завиток.
«А секрет — вот здесь. Чтобы только она могла открыть. Надавить сюда, потом слегка повернуть против солнца…»
Видение исчезло так же внезапно, как и появилось, оставив во рту привкус металла и странной, чужой теплоты. Замер, смотря на шкатулку в своих руках. «Кум» … Крестница Брюса… Чья?
Пальцы, ещё недавно сжимавшие рукоять булавы, теперь, дрожа от иного напряжения, повторили танец, подсказанный вспышкой чужой памяти. Лёгкий нажим на центральный перламутровый завиток… Едва уловимый, скрытый щелчок внутри… Медленный, против часовой стрелки поворот крышки. Механизм внутри вздохнул и умер — мелодия оборвалась, балерина застыла в немой арабеске. И тогда, с тихим шипящим звуком, будто змея, выползающая из укрытия, из-под бархатного ложа выдвинулся потайной ящичек. Дремавший три столетия секрет сам лёг в протянутую ладонь.
Внутри лежало три предмета.
Первый — тонкая металлическая пластинка, размером с визитку. На ней был выгравирован двуглавый орел — герб Российской Империи, но в непривычной, архаичной манере. Под орлом — номер: «А-17».
Вторая — такая же пластинка, но с выгравированными цифрами: «739–228–015».
И третье — сложенный в несколько раз, пожелтевший лист бумаги, исписанный уверенным, размашистым почерком.
Я развернул письмо. Чернила побурели, но слова читались четко.
«Моя любимая доченька, Сашенька,
Пишу тебе эти строки с тяжелым сердцем и прячу в нашу с тобой любимую шкатулку, подаренную мне кумом Яковом, твоим крестным. Здесь — твое приданое. Не роскошь для бала, а ключи к будущему.
Это ключи от банковской ячейки в Амстердаме, в конторе "Ван Дейк и сыновья". Одна пластина — доказательство рода для конторы. Вторая — код доступа.
Сейчас, когда я в опале, когда ветер перемен дует со всех сторон, а до твоего совершеннолетия и возможной свадьбы осталось не так много, я борюсь со страхом. Боюсь, что не смогу быть рядом, чтобы защитить тебя, вручить это лично. Боюсь, что гонения падут и на моих детей.
Молю Бога, чтобы ты никогда не прочла это письмо, потому что это будет значить, что все обошлось. Но если читаешь — знай, что там, в Амстердаме, лежит то, что может обеспечить тебе и твоим детям достойную жизнь вдали от придворных бурь.
Будь счастлива, моя девочка. Люби и будь любима.
Твой любящий отец,
Александр Меншиков.»
Я не дышал. Воздух в подземном зале казался ледяным. Александр Меншиков. Светлейший князь, правая рука Петра Великого, всесильный временщик, позже низвергнутый и сосланный. Его дочь… Сашенька. Александра Александровна Меншикова.
Руки сами потянулись к карману, где лежал смартфон. Слава каким-то богам этого мира, здесь, в этой каменной гробнице, ловил хоть какой-то сигнал. Пальцы дрожали, набирая запрос в поисковике: «Загорские генеалогическое древо». «Прабабка Загорская».
Стройные строки энциклопедий и сканы пожелтевших документов складывались в жутковатый пазл. Александра Александровна Меншикова… Густав Бирон… Смерть при родах. Дочь, Анна Густавовна… Замужество за Загорским. Связь, сухая и неопровержимая, прочертила линию от всесильного Петра через трагическую смерть юной матери прямо к этому заброшенному дому. Прабабка по матери. Внучка Меншикова. Никто в роду, даже отец, отправляющий сюда опального сына, не подозревал, что среди пыльных реликвий покоится не просто безделушка, а завещание светлейшего князя, адресованное той, что так и не успела его прочесть.
Отец… Князь Игорь. Он знал, что это дом его прабабки по матери. Он знал, что здесь есть подземелье, арсенал. Но эта шкатулка? Для него это была просто одна из реликвий в витрине. Пыльный сувенир. Его мысли были о долгах, о заводе, о политическом весе рода. Не о каких-то банковских ячейках в Амстердаме времен Петра Великого.
Я опустился на холодный каменный пол, все еще сжимая в одной руке шкатулку, а в другой — пластины и письмо. Шок сменился холодным анализом.
Наследие Меншикова. Что он мог оставить внучке? Богатство? Документы? Секреты Брюса?
Это меняло всё. Это был не ключ к прокачке, а настоящий козырь. Но для начала нужно было проверить, существует ли эта контора «Ван Дейк и сыновья» спустя триста лет. И если да — то пережила ли она войны, революции, смену магических эпох. И что вообще может лежать в ячейке, открывающейся гербом империи Петра и личным кодом Меншикова.
Я осторожно, как величайшую ценность, положил пластины и письмо обратно в потайной ящичек, закрыл его, вернул балерину на место и щелкнул шкатулкой, вернув ее в исходное, «невинное» состояние. Мелодия не заиграла — секрет был активирован.
«Прохор!» — мой голос, хриплый от волнения, отозвался эхом в каменном зале. — «Прохор, нам нужно лететь! Срочно!»
Шаги застучали по лестнице. Рыжий денщик появился в проеме, его глаза широко раскрылись при виде моего вида — перепачканного, перевязанного, но с горящим новым, странным огнем взглядом.
— Что случилось? Вы ранены! — он бросился ко мне.
Пустяк, — отмахнулся я, поднимаясь. В руке я крепко сжимал шкатулку. — Отдыхай, пока можешь. На завтра у меня на тебя большие планы.
Я посмотрел на хрустальную витрину, где теперь зияла пустота на месте шкатулки. Отец думал, что отправил меня в ссылку, в тренировочную яму. А я, по воле случая и обрывков чужих воспоминаний, только что нашел, возможно, единственный ключ не только к своему выживанию, но и к восстановлению
