Двадцать два несчастья. Том 6 - Данияр Саматович Сугралинов

На светофоре у перекрестка он притормозил, и я увидел, как молодая женщина с коляской пытается перебраться через бордюр. Лужи были глубокими, грязи полно, коляска буксовала, а женщина дергала ее рывками, рискуя опрокинуть.

— Пап, постой секунду.

Я выскочил из машины, подхватил переднюю ось коляски и перекатил через бордюр. Женщина даже не успела ничего сказать — только благодарно кивнула, прижимая к себе край капюшона. Я кивнул в ответ и вернулся в машину, отряхиваясь от воды на одежде.

— Что там? — спросила Вера Андреевна.

— Ничего. Коляска застряла.

Николай Семенович посмотрел на меня в зеркало внимательным взглядом, но никак не прокомментировал, и мы поехали дальше. Серегин отец молчал, сосредоточившись на дороге, хотя я видел, как он то и дело поглядывает в зеркало заднего вида — не на машины позади, а на Веру Андреевну, которая была готова вот-вот рухнуть в обморок. Но переживать ей было не о чем, ведь катаракта, то есть помутнение хрусталика, штука, которая рано или поздно случается почти с каждым, кто дожил до шестидесяти, и при этом почему-то пугает людей так, будто им собираются вынуть глаз целиком или вонзить этот лазер прямо в мозг.

Я понимал этот страх, хотя и не разделял его, ведь насмотрелся на операции куда серьезнее, чем замена помутневшей линзы на искусственную. Но для Веры Андреевны это было событием масштаба стихийного бедствия.

— Мам, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал буднично, — ты же понимаешь, что это одна из самых отработанных операций в мире? Факоэмульсификация делается уже лет сорок, технология отшлифована до блеска.

— Фако… что?

— Ультразвуком дробят старый хрусталик и вставляют новый. Разрез два миллиметра, швы не нужны, а через полчаса ты уже сидишь в кресле и пьешь чай.

Вера Андреевна недоверчиво покосилась на меня.

— А больно?

— Тебя прокапают каплями с анестетиком. Ты будешь все видеть, но размыто, как сквозь воду, и чувствовать только легкое давление. Никакой боли. Вообще.

Николай Семенович крякнул, не отрывая взгляда от дороги:

— Сынок, ты как будто сам глаза оперировал.

— Пап, да там делов-то, — отозвался я и немного слукавил: — Это самая простая операция в мире, может, даже проще, чем зуб удалить.

Клинику, к счастью, родители выбрали хорошую. Видимо, настолько мать Сереги переживала, что решили не экономить.

Внутри было тепло, светло, чисто и очень уютно. Огромный контраст с больницей в Морках, к сожалению. Даже за стойкой ресепшена стояла симпатичная улыбчивая девушка в форменной блузке, за спиной которой мерцал аквариум с яркими рыбками и статусно зеленела пальма в кадушке.

Вера Андреевна инстинктивно прижала сумку крепче, а Николай Семенович настороженно огляделся, будто ждал подвоха от этого слишком уж чистого и дорогого места. Я прямо уловил логическую цепочку в его голове: слишком хорошо, значит, слишком дорого, значит, не по карману и мы здесь вообще лишние, не наш это уровень, сейчас на нас накричат и прогонят.

Я молча сжал его локоть, мол, все пучком, батя, и, широко улыбаясь, подошел к ресепшену.

— Доброе утро, — сказала девушка за стойкой. — На операцию? Фамилия?

— Епиходова, — ответил я за Веру Андреевну. — Вера Андреевна. Десять утра, катаракта, правый глаз.

Девушка застучала по клавиатуре.

— Все верно. Паспорт, договор, результаты обследования, пожалуйста.

Я выложил папку на стойку, мысленно перепроверив содержимое, дома у родителей я лично просмотрел все бумаги: анализы, заключение офтальмолога, ЭКГ, справку от терапевта.

Вера Андреевна достала паспорт медленно, будто нехотя, и пальцы у нее сильно дрожали. Николай Семенович стоял рядом, заложив руки за спину, и почему-то крайне неодобрительно смотрел на администратора.

— Аллергии на лекарственные препараты нет? — спросила девушка.

— Нет, — ответила Серегина мать.

— Давление?

— Бывает повышенное, сто сорок на девяносто иногда.

— Сахарный диабет?

— Нет.

— Контактные линзы носите?

— Очки только.

Девушка кивнула, поставила галочки в какой-то форме и распечатала несколько листов.

— Здесь и здесь подпишите, пожалуйста. Согласие на операцию, согласие на анестезию, информированное согласие о возможных рисках.

Вера Андреевна взяла ручку и замерла, с подозрением глядя на текст мелким шрифтом.

— Что тут написано? — спросила она тихо.

Я наклонился к ее уху:

— Стандартные формулировки, мам. Что ты ознакомлена с процедурой и согласна. Ничего страшного.

Она подписала все три листа, и рука дрогнула только на последней странице.

Девушка выдала бахилы и указала на диваны в зоне ожидания:

— Присаживайтесь. Вас пригласят.

Диваны были мягкие, обтянутые чем-то, похожим на замшу, но сидеть на них было неудобно. Нет, не потому что они были плохо сделаны, а потому, что, когда ждешь чего-то, ерзаешь даже на самой комфортной мебели.

Вера Андреевна села, сложив руки на коленях, а Николай Семенович устроился рядом — ближе, чем обычно, не обнимая, но и не отодвигаясь. Я занял место напротив, чтобы видеть их обоих.

— Ну что, мам, скоро уже, — сказал я успокаивающим голосом.

— Да, да. — Она кивнула, но смотрела мимо меня, куда-то в сторону коридора, откуда должны были позвать. — Скоро.

Николай Семенович потер ладони. Казалось, что он переживает больше матери.

— Воды хочешь? — спросил он Веру Андреевну.

— Нет.

— Может, чаю?

— Нельзя же перед операцией.

— А, точно.

Он замолчал, но через секунду спросил снова:

— Капли взяла?

— Взяла.

— Паспорт на месте?

— На месте, Коля. Ты уже спрашивал.

Я смотрел на них и думал о том, как странно устроена человеческая психика. Катаракта — это рутина: миллионы операций в год по всему миру, осложнения редки, результаты предсказуемы, а технология доведена до совершенства. Но для человека, который лежит на столе, никакая статистика не работает — есть только он, его глаз и чужие руки с инструментами.

Вера Андреевна не знала — и слава богу, — что на самом деле происходит при факоэмульсификации. Что хирург делает микроразрез в роговице, вводит через него тонкий наконечник ультразвукового аппарата и буквально разбивает помутневший хрусталик в кашицу. Что эту кашицу отсасывают вакуумом, а на место удаленного хрусталика вводят свернутую в трубочку искусственную линзу, которая сама разворачивается внутри глаза и занимает нужное положение. Что все это происходит при полном сознании пациента, который видит яркий свет и цветные пятна, но не может разглядеть инструменты.

Знала бы — возможно, не боялась бы. А может, наоборот, боялась бы еще больше. Тут не угадаешь.

Прошло