Двадцать два несчастья. Том 6 - Данияр Саматович Сугралинов
Еще через пять минут открылась дверь в коридор, и оттуда вышла медсестра в зеленом хирургическом костюме.
— Епиходова Вера Андреевна?
Серегина мать вздрогнула и встала — резко, будто ее подбросило.
— Я.
— Пройдемте, пожалуйста.
Мы с Николаем Семеновичем тоже поднялись и переглянулись.
— Сопровождающие остаются здесь, — сказала медсестра мягко, но твердо. — Пациент проходит один.
Вера Андреевна обернулась. В ее глазах было то, что я видел у десятков пациентов перед операциями: смесь страха, смирения и облегчения, что наконец-то скоро все закончится.
— Все будет хорошо, мам, — сказал я. — Через полчаса увидимся.
Она кивнула, а Николай Семенович шагнул к ней и коснулся плеча.
— Потерпи, Верочка, — сказал он. — Это быстро.
Вера Андреевна улыбнулась — криво, неуверенно, губы ее дрожали — и пошла за медсестрой. Дверь за ними закрылась, и мы с отцом остались вдвоем в зоне ожидания.
Николай Семенович сел обратно на диван, я — рядом с ним, и несколько минут мы провели в тишине.
Мимо прошла пара: мужчина лет сорока вел женщину с повязкой на глазу, она улыбалась, а он придерживал ее под локоть. Я проводил их взглядом и подумал: через полчаса мы будем выглядеть так же.
— Долго они там возятся, — нервно сказал Николай Семенович минут через пять. — Ты говорил, быстро будет.
— Но это правда быстро, пап. Двадцать минут сама операция, плюс подготовка.
Он кивнул, но по лицу было видно, что не верит. Для него любое время без супруги — вечность, это я уже понял. Всю жизнь вместе, и это, конечно, кольнуло мне сердце. Хотел бы и я так с Беллой. До самой смерти вместе чтобы… А ведь скоро мне ехать в Москву на годовщину ее смерти.
Взгрустнулось, и, чтобы отвлечься, я достал телефон и открыл было браузер, но тут же закрыл — читать не хотелось, думать тоже, хотелось только одного: чтобы открылась дверь и вышла медсестра со словами «все прошло успешно».
— Сынок, — сказал вдруг Николай Семенович.
— Да?
— Ты хорошо сделал, что приехал.
Я посмотрел на него, но он отвернулся, избегая моего взгляда.
— Мать места себе не находила, а тут ты позвонил, сказал — приеду, отвезу. Она сразу успокоилась.
— Да что там, пап. Нормально.
— Нормально. — Он хмыкнул. — Раньше ты бы и не приехал, просто сказал бы, мол, сами справитесь.
Я промолчал, потому что он был прав. Прошлый Серега не приехал бы, играл бы в карты в притоне Михалыча или гужбанил с Костяном и его веселыми девочками, отмахиваясь от родительских звонков. А если бы даже приехал, то с похмелья, злой, раздраженный, и Вера Андреевна нервничала бы еще больше.
— Я изменился, пап, — сказал я. — Повзрослел, наконец-то, наверное.
— Вижу. — Он помолчал, а потом добавил совсем тихо: — Спасибо.
Я не нашелся что ответить и просто кивнул.
Прошло еще десять минут, прежде чем дверь вдруг открылась и вышла та же медсестра.
— Родственники Епиходовой?
Мы оба вскочили.
— Операция прошла успешно. Пациентка сейчас в комнате восстановления, отдыхает. Минут через двадцать сможете ее забрать.
Николай Семенович выдохнул так, будто держал воздух все это время, и я почувствовал, как отпускает напряжение в плечах, которого даже не замечал.
— Спасибо, — сказал я.
Медсестра кивнула и ушла.
Мы снова сели, но теперь было легче: диван стал мягче, свет теплее, даже рыбки в аквариуме, казалось, начали плавать довольно-таки бодренько.
— Ну вот, — сказал Николай Семенович. — А ты говорил — быстро.
— Так и было быстро, пап. Сорок минут.
— Сорок минут, надо же. — Он покачал головой. — Как целый день.
Я не стал спорить. Для него — да, целый день.
Вскоре нас пустили в комнату восстановления к матери. Вера Андреевна сидела в кресле, откинувшись на спинку: на правом глазу прозрачный пластиковый щиток, закрепленный пластырем, лицо бледное. Улыбалась осторожно, одним уголком рта, будто боялась, что, если улыбнется шире, что-то сдвинется.
— Ну вот, — сказала она чуть растерянно. — Жива.
Голос был тоньше и слабее, чем обычно.
— Как ты, мам?
— Нормально. Свет яркий очень, и голова кружится немного.
— Это пройдет. Тебе капали «Мидриатик», зрачок расширен, поэтому все такое яркое.
Она посмотрела на меня здоровым глазом — левым, который тоже уже видел неважно, но все же лучше, чем правый до операции.
Николай Семенович, который зашел после меня, сразу шагнул к Вере Андреевне, наклонился и взял ее руку.
— Ну что, мать? Живая?
— Живая, Коля.
Он кивнул, ничего больше не сказал, но и руку ее не отпустил.
Медсестра дала мне лист с рекомендациями. Я пробежал глазами: капли три раза в день, антибактериальные и противовоспалительные, не тереть глаз, не наклоняться вниз головой, не поднимать тяжести, спать на левом боку или на спине, а на следующий день — контрольный осмотр. Я сфотографировал лист на телефон на всякий случай, вдруг родители потеряют.
В соседнем кресле сидела пожилая женщина, тоже с прозрачным щитком на глазу, а рядом с ней — муж, сухонький старичок в вязаном свитере. Он держал ее за руку и что-то тихо говорил, а она улыбалась, кивая.
Старичок заметил меня и вдруг обратился:
— Молодой человек, простите. Не сфотографируете нас?
Он протянул мне телефон.
— Конечно.
— Первое фото с новыми глазами, — пояснил он, усаживаясь рядом с женой, и похвастался: — Пятьдесят два года вместе!
Я показал ему большой палец, улыбнулся и навел камеру. Они сидели, прижавшись друг к другу: она с повязкой, он с морщинами и добрыми глазами. Оба улыбались.
Щелкнув, проверил снимок— получилось хорошо.
— Спасибо, сынок, — сказал старичок, забирая телефон. — Дай бог и тебе так же.
Я кивнул и отвернулся, чувствуя, как что-то снова сжалось в груди. Вот она причина, почему я за все это время в новом теле так толком ни с кем и не сблизился! Уж больно планка высоко задрана.
Тем временем мать Сереги окончательно воспряла и спросила:
— Можно одеваться?
— Да, сейчас поможем, — ответила медсестра.
У стойки ресепшена я расплатился, хотя отец настаивал, что они разберутся сами. Пока я ждал чек,
