Ради жизни на Земле - Сергей Александрович Плотников

— Под путешественника во времени косишь? — фыркнул Георгий Кабидзе.

— Две тысячи сто семидесятый, — сказал вежливый негр, поглядев на папашу с укоризной.

Сто пятьдесят. Точнее, сто сорок шесть. Ясненько.

Вот это попал так попал.

Глава 3

Прекрасная Россия будущего. Наконец-то наниты

Земля, 2170–2176 гг.

Не буду утомлять вас подробным описанием того, как нас взяли в оборот спецслужбы, как допрашивали, как потом в это дело влез проект «Горизонт». Как мы пытались качать права, как специалисты проверяли обломки, вылетевшие из «квантового взрыва»… Как подняли докладную записку полуторастолетней давности, где один из аналитиков ФСБ доказывал начальству, что взрыв адронного коллайдера произошел не случайно, а это была сознательная диверсия Т. В. Шнайдера, который получил некие данные об опасности намечающегося эксперимента, требующие принятия срочных мер. Про то, как раскопали еще более древнее дело о краже некой европейской лабораторией наработок, внезапно, японского университета с интереснейшими квантово-волновыми экспериментами (там лаборатории урезали финансирование и закрыли, а европейцы то ли выкрали, то ли за копейки скупили результаты). Потому и эксперимент получился кривой: его организаторы не были собственно авторами теории.

Про встречу Тимофея со Снегом Шнайдером тоже рассказывать не буду: не мое это дело, я там не присутствовал и вообще слишком личное. С Тимом мы, конечно, вышли из взрыва даже не приятелями, а совсем друзьями — совместный подрыв экспериментального оборудования очень сближает, не говоря уже о совместном путешествии в далекое будущее. Но не настолько, чтобы вот так глубоко друг другу в душу лезть. Он тоже со мной не ездил, когда я на кладбище к деду и к матери наведался…

Ограничусь только сухим остатком.

Значит, будущее.

Да, более чем светлое, по моим меркам: мир не сгорел в атомной войне, Россия существует и процветает — хотя народ тут все равно массово ноет, но это уже многовековая традиция, и едва ли наш национальный характер от него избавится. Впрочем, англичане вон, тоже, говорят, ноют постоянно. Мир, правда, по-прежнему сотрясают кризисы: и демографический — людей отчаянно не хватает везде и всюду, настолько, что даже гериатрические успехи не спасают; и так называемый «кризис оглупения», когда люди массово перестают пользоваться даже сложными формами предложений. Кстати, негр Боливар, которого мы встретили первым в этом мире, был ярким представителем движения «речевых консерваторов», которые стремятся сохранить архаичные обороты ради сохранения мышления. Есть и еще большие «консерваторы», которые даже перестают пользоваться записями и начинают все запоминать и цитировать вслух — ну, по возможности. Причем это реально массово и поощряется на уровне школ.

Но это только то, что берет начало из нашего времени. А есть еще масса кризисов, которые мне даже осознать было сложно. Я читал и только диву давался: а, вот что я, оказывается. на улице наблюдал, надо же, а ведь даже и не понял!

Но в целом у меня не было дикого ощущения, что я оказался в совершенно чужой земле и ничего тут не узнаю. Да, народ в массе пользовался незнакомыми мне идиомами и мемами, да, немного видоизменился юмор и ходовые словечки, да, молодежь слишком уж комкала и жевала слова в массе, — а другие, наоборот, говорили подчеркнуто грамотно. Но в целом мир за истекшие сто пятьдесят лет изменился не так сильно, как за сто пятьдесят до этого.

Как я понял, все дело в продолжительности жизни. По-настоящему количественные успехи в области гериатрии перешагнули качественный порог всего лет за десять до нашего появления здесь — и людей начали без дураков «омолаживать», отматывая внешний и внутренний ощущаемый возраст лет до тридцати-сорока. То есть настоящей молодости, если ты уж раз состарился, добиться не получится, но ощущения расцвета сил, когда спина только еще слегка поскрипывает, а гастрит не беспокоит — вполне. Мне рассказали, что есть еще проекты по «настоящему» полному омоложению с клонированием и пересадкой тимуса, но они наткнулись на какие-то специфические медицинские ограничения, которые пока не удалось преодолеть.

Однако даже и до этих успехов еще в сороковые-пятидесятые годы двадцатого века жизнь людей удавалось значительно удлинять комплексом мер. То есть столетний рубеж стал не редким достижением, до которого добираешься в кресле-каталке, а вполне нормальным, хоть и весьма солидным возрастом. То есть не каждый второй доживает, но реалистично рассчитывать можно. Вот поэтому и мир изменился сравнительно мало: темп изменений замедлился, поскольку до нынешнего конца двадцать второго века дожило довольно много людей, родившихся в двадцать первом. Снег Шнайдер, например.

Так кто он такой и откуда появился?

«Посмертный» ребенок. Такие и в наше время были: если мужчина замораживал свою сперму и оставлял соответствующие распоряжения дети у него могли рождаться и долгое время после его смерти. Тут интерес был в том, что родила Снега именно жена Тимофея Елена, которой на тот момент исполнилось уже пятьдесят три года, и родила с помощью замороженной яйцеклетки. Как раз тогда такие операции сильно упростились и удешевились за счет новых медикаментов и стимуляции, и развернулась государственная программа, призывающая пожилых женщин рожать снова — кто может, естественно. Тогда как раз кому-то из государственных идеологов пришла светлая мысль, что чем окучивать призывами людей, принципиально размножаться не желающих, можно попробовать получить «второй урожай» с тех, кто уже попробовал и не испытывал перед процессом дикого ужаса. Членам семей и вдовам военнослужащих, даже повторно вышедшим замуж, соответствующую операцию вообще делали бесплатно. А Тимофей все-таки служил в ФСБ, хотя он мне и не врал, что шпионом не был: он был именно консультантом-инженером, принятым по особому набору. Но кое-какое обучение там прошел.

Самое удивительное в этой истории, что его Елена за двадцать лет не забыла мужа, не вышла снова замуж и даже решила родить еще одного ребенка. Видимо, потрясающая женщина была, повезло Тимофею. Но я, конечно, не расспрашивал, а он говорил о ней уж совсем скупо. Еще бы. Потерять такую жену… Для него-то она умерла вот только что.

А она действительно умерла, дожила до девяносто восьми лет, но все-таки скончалась еще в прошлом, двадцать первом веке.

Мальчика назвала Снегом, по его собственным словам, «потому что за окном палаты шел очень красивый снег». В моде тогда были такие вот романтичные имена: Снег, Зима, Капель, Ветер. Воспитывался он матерью и старшим братом, у которого к тому времени была уже собственная семья. И к нынешнему времени Шнайдеры оказались большим и дружным кланом: восемь семей, связанных тесными родственными связями и