Чернокнижник с Сухаревой Башни - Сергей Благонравов

Экипаж, нанятый Прохором, был немногим лучше того, что разбился — такой же потёртый, с глухим гулом мотора. Он приземлился не на парадной площадке перед фасадом в стиле северного модерна, а у боковых ворот, ведущих в служебный двор. Видимо, такова была негласная инструкция для всего, что связано со мной — никакой помпы, минимум свидетелей.

Сам дом давил гранитным величием. Высокие окна с зеркальными стёклами отражали хмурое петербургское небо, а по краям кровли замерли каменные грифоны — символ рода, держащие в лапах щит с перекрещенными мечами. Но для меня это была не крепость, а чужая, холодная декорация.

Прохор, в своей лучшей — но всё равно простой — одежде, нервно поправил воротник и робко постучал в массивную дубовую дверь для прислуги. Нам открыл немолодой дворецкий с лицом, вырезанным из мореного дерева. Его взгляд скользнул по мне без тени удивления, лишь с лёгкой, профессиональной усталостью.

— Княжич Алексей. «Вас не ждали», — произнёс он ровным, лишённым интонаций голосом, отступая и пропуская нас в полумрак прихожей.

Запах дома ударил в нос — смесь старого воска для паркета, ладана из домовой часовни и лёгкой сырости, которую не мог победить ни один камин. И ещё под этим — тонкая, едва уловимая нотка чего-то горького, как полынь. Разочарования? Печали?

Я сделал шаг вперёд, на полированный до зеркального блеска пол, и в этот момент из глубины коридора, из-за тяжёлой портьеры, вырвалась молния в платье.

Это была девушка. Лет семнадцати, не больше. Высокая, тонкая, как тростинка, в простом, но дорогом платье цвета морской волны, которое подчеркивало бледность её кожи и огненные медные волосы, собранные в небрежный, но элегантный узел на затылке. Её лицо было поразительным — огромные, миндалевидные глаза цвета весенней листвы, сейчас широко раскрытые от неверия, тонкий прямой нос и упрямо поджатые, но дрожащие губы. Она была вылитой матерью — та же бледность, те же медные волосы.

— Лёша? — её голос сорвался на высокую, пронзительную ноту.

Она не шла — она летела, платье шелестело вокруг тонких лодыжек. И прежде, чем я успел что-либо сообразить или уклониться, она врезалась в меня, обвив руками мою шею с силой, несоразмерной её хрупкому виду.

— Братик! Лёшенька! — её крик был полон сдавленных рыданий, горячий, влажный. Она вжалась лицом мне в плечо, и я чувствовал, как дрожит всё её тело. — Ты вернулся! Я знала! Я знала, что ты не мог… что все эти гадости — ложь!

Она вцепилась в меня так, что перехватило дыхание. Во мне отозвалось что-то чужое, тёплое и ноющее. Рука сама потянулась обнять её, но замерла в воздухе.

И вдруг она сама оторвалась. Резко, будто обожглась. Отпрыгнула на шаг назад. Её прекрасное лицо исказилось. Слёзы текли по щекам ровными, блестящими дорожками, но в глазах уже пылал не восторг, а обида. Глубокая, старая, как сам мир.

— Нет! — выдохнула она, тряся головой, и медные пряди выбились из узла, обрамив её лицо огненным ореолом. — Ты плохой. Ты самый плохой брат на свете! Ты её… ты его бросил! Ты нас всех бросил! Ушёл в свою тоску и даже не взглянул! А я… а я тебя ждала! Каждый день у окна сидела! Любила тебя, верила в тебя, а ты… ты просто исчез!

Она говорила, задыхаясь, сжимая кулачки у груди. Её обвинения были не о политике, не о пропавшем мече или позоре. Они были о предательстве семьи. О том, что старший брат, её герой, сломался и оставил её одну в этом холодном, враждебном доме.

Я стоял, ощущая себя деревянным болваном. Моё тело помнило её — запах её волос (ваниль и яблоко), звук её смеха, как она, маленькая, карабкалась ко мне на колени. Но моё сознание, Максима, лишь констатировало факты: младшая сестра. Эмоциональная, травмированная, любящая до боли.

Мне нужно было что-то сказать. Что-то, что соответствовало бы роли потерянного, травмированного человека.

Я медленно поднял руку и осторожно, почти не прикасаясь, указал на свой висок, на ту самую повязку, под которой была заживающая рана и синяк.

— Я… — мой голос прозвучал хрипло и отстранённо. — Вчера. Экипаж упал. С неба. Я… многое не помню.

Её слёзы мгновенно остановились. Глаза, ещё секунду назад полные ярости, расширились от ужаса. Она прикрыла рот ладонью с тонкими, изящными пальцами.

— О Боже… Опять? — прошептала она. В её голосе прозвучала не столько неожиданность, сколько горькая, уставшая обречённость. Как будто несчастные случаи со мной были дурной, привычной традицией.

— Наверное… опять, — ответил я просто, глядя куда-то мимо её плеча, в тёмный коридор.

В этот момент из-за той же портьеры появилась другая фигура. Пожилая дама в строгом, тёмно-сером платье с высоким воротником. Её седые волосы были убраны в безупречный тугой пучок, а лицо, когда-то красивое, теперь напоминало аккуратно сложенную пергаментную карту. Взгляд её светлых, холодных глаз был оценивающим и неодобрительным.

— Княжна Марья, — произнесла она чётко, без повышения точка, но её голос перерезал воздух, как лезвие. — Ваше время для нерегламентированных… встреч истекло. Вас ждёт мадемуазель Бертран. Курс истории дипломатии.

Марья — значит, её зовут Марья. Маша. Младшая сестра Алексея.

Она вздрогнула, будто её отхлестали по щекам. Её плечи сгорбились под невидимой тяжестью. Она бросила на меня последний, быстрый взгляд — в нём было всё: и любовь, и боль, и недоумение, и этот новый, леденящий страх («опять?»).

— Прости, — прошептала она уже не мне, а в пространство. И, не глядя больше, повернулась и почти побежала к даме, которая уже ждала её с непроницаемым лицом.

Они скрылись за портьерой. Их шаги затихли на лестнице.

Я остался стоять в пустой, величественной прихожей один. Как деревянный. Как памятник самому себе. Прохор куда-то исчез — вероятно, его увели в сторону кухни или служебных помещений «ознакомиться с порядками» или просто выпроводить из господских покоев.

Тишина дома сомкнулась вокруг меня, густая и звонкая. Грифоны на крыше, казалось, смотрели сверху сквозь камень и стекло. А в ушах ещё звенел её сдавленный шёпот: «Опять?»

Значит, несчастные случаи с Алексеем были и раньше. До подземелья. До падения экипажа.

И его младшая сестра знала об этом.

Пазл не складывался. Он усложнялся.

И где-то в этих стенах был отец, который не желал меня видеть.

И сестра, которая одновременно любила и ненавидела брата, которого больше не было.

Мне нужно было найти того дворецкого. Или кого-нибудь ещё. Но сначала — просто перестать стоять здесь, как деревянный истукан, на который так щедро сыплются чужие беды.

Дворецкий