Чернокнижник с Сухаревой Башни - Сергей Благонравов

— Князь Игорь Владимирович изволит принять вас в кабинете, — произнес он, сделав едва уловимый жест в сторону парадной лестницы. — Если вы последуете за мной.

Мы поднялись по широкой мраморной лестнице, обнесенной резной дубовой балюстрадой. Портреты суровых предков в золоченых рамах смотрели на меня сверху вниз. Их глаза, написанные столетия назад, казалось, видели сквозь слои времени прямо в мою чужую душу, оценивая подделку. Воздух становился еще холоднее, запах воска и старины — гуще.

Дворецкий остановился перед высокими двустворчатыми дверьми из темного дерева, инкрустированного бронзой. Без стука он мягко открыл одну из створок и отступил в тень, дав мне понять, что мой путь лежит внутрь.

Кабинет был огромным и пустым. Книжные шкафы стояли полупустые. У окна — массивный стол, заваленный не бумагами, а шахматной доской с незаконченной партией. Камин был холодным и чёрным. Свет лился только из окна — серый, тусклый, на запущенный парк. И он стоял там, у окна, спиной ко мне, глядя на эти умирающие деревья.

Прежде чем он обернулся, в висках ударило — короткой, острой вспышкой чужой памяти.

Вспышка памяти: отец. Совсем не давно.

Тот же кабинет, залитый солнцем. Полки ломятся от книг. Он стоит у камина, смеётся — сильный, седой лишь у висков. Его рука тяжело ложится мне на плечо. «Держи голову высоко, сын. Загорские не гнутся». Голос раскатистый, полный силы.

Вспышка погасла, оставив во рту привкус пепла и ностальгии, которая не была моей.

Он обернулся.

И сердце, не мое, а Алексея, сжалось в груди.

Это был тот же человек из памяти, но… выцветший. Словно с него стерли краски. Плечи, когда-то делавшие его похожим на медведя, теперь были скруглены и ссутулены. Лицо, еще недавно твердое и властное, обвисло в складках усталой, горькой кожи. Густые брови были теперь седыми и неопрятными. А глаза… глаза были самым страшным. Те же серые, острые глаза, но потухшие. В них не было ни гнева, ни любви, ни даже презрения. Только глубокая, бездонная усталость и что-то похожее на отрешенность обреченного.

Он не двинулся с места. Не сделал ни шага навстречу. Просто смотрел на меня через всю длину пустого кабинета, и в его взгляде было так много пустоты, что в ней можно было утонуть.

Тишина растягивалась, становясь невыносимой. Он нарушил ее первым. Его голос, когда-то раскатистый, теперь был тихим, сухим, лишенным всяких интонаций. Он прозвучал не как обращение, а как констатация печального, неизбежного факта.

— Я же просил тебя не приходить, Алексей.

Глава 5

Отец презрительно и медленно отвернулся, будто каждое движение давалось ему с трудом. Его взгляд, когда-то стальной, теперь был пустым, как пепел.

— Ага. Явился, — его голос был плоским. — Деньги закончились?

— Я не за деньгами…

— Заткнись, Алексей, — он отрезал тихо, но так, что слова повисли в воздухе.

— Знаю о твоих попытках в подземельях, и что — вернулся с пустыми руками!

Он отвернулся к окну.

— Но пытаться стать сильнее… это правильно. Лев бы так поступил.

Имя брата ударило, как ножом. В памяти всплыли отрывки: отец, хлопающий Льва по плечу после учений, его гордый взгляд. Я всегда был лишь его бледной тенью.

— Я не виню тебя в его смерти. — вздохнул отец — Но ты жалкая тень того, кем он был. И я просил тебя не появляться. Пока не докажешь, что достоин нашей фамилии.

Он посмотрел на меня прямо, и в его потухших глазах я увидел не ненависть, а холодный расчёт.

— Меня не интересует, виновен ты или нет. Реальность такова: твоё позорное пятно ложится на весь род. Поэтому… через месяц, на восемнадцатилетие Марии, будет бал — смотрины.

Мир накренился. «Смотрины? Для Маши?»

— Ты что, дочь продаёшь?! — вырвалось у меня, голос сорвался на крик, полный неверия и ярости.

Отец вспыхнул. Впервые за весь разговор в его осанке мелькнул огонь былой мощи. Он резко шагнул вперёд, и его тихий голос зазвучал как удар хлыста.

— У МЕНЯ НЕТ ВЫХОДА! — прогремел он, и эхо покатилось по пустому кабинету. — Завод конфискован, долги висят дамокловым мечом, а твоя сестра — единственный сейчас актив, который можно… представить выгодно. Нам нужны союзники. Деньги. Политическое прикрытие. Или ты хочешь, чтобы её судьбой стала нищета и забвение в каком-нибудь монастыре? Заткнись. Ты ничего в этом не смыслишь.

Он тяжело дышал, затем, отворачиваясь, резким движением швырнул на стол что-то металлическое. Два старинных ключа, тяжелых и потемневших от времени, звякнули о полированное дерево.

— Что это? — спросил я глухо.

— Заброшенный загородный дом. Твоей прабабки по матери. В глуши, Березово, Тобольской губернии. Там, — он махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху, — есть родовое подземелье. Старое, опасное, никто не лазил туда лет пятьдесят. Уж лучше прокачиваться там, искать кристаллы в земле своих предков, чем шляться с отребьем по казённым шахтам. Всё-таки мы древний княжеский род. Не последние нищие бродяги. — В его голосе вновь прозвучало презрение, но на сей раз не ко мне, а к ситуации, в которую мы все погрузились. — Не опозорь его окончательно.

На этом разговор был окончен. Он повернулся к окну спиной — окончательный, непререкаемый жест.

Я стоял ещё несколько секунд, оглушённый. Потом протянул руку и взял ключи. Они были ледяными и невероятно тяжёлыми.

Не говоря ни слова, вышел. Пустой коридор, лестница, портреты предков — всё плыло у меня перед глазами. Прохора рядом с экипажем не было.

Всё, что копилось внутри — чужой стыд, моя злость, отчаяние, чувство беспомощности — вырвалось наружу одним яростным движением. Я со всей силы ударил кулаком по металлическому борту машины. Глухой, унизительный лязг оглушил тишину двора. Боль пронзила костяшки, но она была ничтожна по сравнению с болью внутри.

Из-за угла, запыхавшись, выбежал Прохор, его лицо было бледным от тревоги.

— Алексей Игоревич! Что случилось? Я всё слышал… ну, не всё, но… — Он замолк, увидев моё лицо. Его взгляд упал на мои сжатые в кулаки руки, на ключи, торчащие из пальцев.

Я сделал глубокий, дрожащий вдох, пытаясь совладать с голосом.

— Улетаем. Сейчас, — выдохнул я, с силой отрываясь от борта.

— Куда? — спросил Прохор, уже открывая дверцу.

Я взглянул на тяжёлые, старинные ключи в своей руке. Наследство прабабки. Последнее прибежище. Родовое подземелье.

— Домой, — прохрипел я, садясь в салон. — Летим к новому старому дому. Пора… пора перестать быть чьей-то