Рассвет - Константин Верстуков
Больше Хичкимсэ не говорил. Ферниц'Гал склонился над раненым и, судя по движениям и шелесту ткани, снял часть повязок. Солдат зашипел, во мраке блеснули его зубы — некоторые белы до безобразия, но большая часть — кривые, треснувшие, покрасневшие или пожелтевшие. Он оскалился снова, и снова. Вцепился в койку руками, снова зашипел, теперь сильнее. Прилипшая ткань с хрустом отошла от его тела, после чего исчезла в руках доктора.
Рершер отшатнулся, согнувшись в рвотном позыве. Мерзостный запах стал совсем невыносим, растянулся по всей комнате, огибая каждую стену, задевая каждый возможный орган чувств. Он зажал рот руками, зажмурил повлажневшие глаза. Семиолоид же, чьё обоняние куда лучше людского, продолжал работать. Возможно, на повёрнутом к врагу лице даже поблёскивала привычная Ферниц’Галу улыбка.
Доктор Орайним точными движениями работал над ранами, срезая размякшую плоть у их кромок и вводя раз за разом крохотные инъекции. Привычка ли это, или профессионализм, но в нём не было видно ни капельки отвращения, только холодный автоматизм в исполнении своего долга. Он продолжал минуту, иную, за ней ещё, долго, мерзко, шумно, пока сознание затягивалось запахом и шумом, голосом упавшей с небес на Архницоль войны.
Минули долгие часы. Рершер выпрямился, протёр глаза и глубоко вздохнул. За окном по-прежнему стояла ночь, а время сдвинулось всего на 35 минут.
На стене уже гудел небольшой фильтратор, гнавший прочь зловоние снятых перевязок. Из одежды на Хичкимсэ осталась нашейная накидка. Доктор сидел рядом с ним, раскладывая красные свёртки в герметизатор.
— Я избавлюсь от этого, — сказал Ферниц’Гал, увидев, что Рершер пришёл в себя. — Запах и впрямь сильный, ты был близок к потере сознания.
Отдышавшись, Рершер приметил небольшой стакан, которого не было тут минуту, или же час тому назад. Он залпом выпил содержимое, откашлялся и спросил:
— Что случилось?
— Ты выпил яд и жить тебе осталось несколько суток, — улыбчиво произнёс Ферниц’Гал, после чего рассмеялся. — Не удивляйся столь, друг мой, шучу я. Средство это повышает трезвость. Полезно в состоянии твоём. Но повезло, что ты сознание не потерял, иначе бы пришлось оставить пациента.
Дослушав, Рершер выдохнул, постучал пальцами по стакану. Ферниц’Гал задал ещё пару вопросов, после чего вернулся к главному — к солдату. Тот пережил момент слабости и теперь сидел во тьме, скривился на небольшой койке и тяжело дышал, изредка поднимая взгляд на ниривинцев.
— Eapietha sé-itsoli, — заговорил доктор.
— Poaeeits spaiegezip légatsi? — изумился Рершер, на ходу вспоминая общеимперский язык.
— Yo dzésie khovei ie-aiphuez… Ea lei upesoe gezip légatsi.[1]
— Будете на своём говорить, так забудьте про всякие вопросы. На языке дикарей уж точно не отвечу вам.
Сказав это, Хичкимсэ выгнулся и повернулся на бок, придерживая одной из рук одну из ран. Полуживая слабость, с которой теперь нужно было что-то делать, что-то решать, прежде чем он умрёт. Прежде чем о нём кто-то узнает.
— Не представляю, что теперь, — признался Рершер. — Ну, если за тобой следили, и, если он ничем не поможет… Пустота.
— Ситуация трудна, друг мой. Хотелось бы мне знать её исход. Ежели искать выход, то можем обратиться к тому, что велит долг. Долг, да. Мне мой велит бороться за жизнь разумную до конца.
— Неужели ниривинец считает меня разумным? — хищный рот растянулся на желтоватом лице. Даже без сил солдат говорил как семиолоид: протяжно, чётко, уверенно. — Я жизнь посвятил убийству вам подобных. Встреть вас я наверху — не стал бы медлить. Так с чего вы, тугодумные рабы Ниривин, спасать меня решили?
— Вы больно непонятливы, мой пациент. Спасти вас — долг мой. И в том нужда моего друга.
— Но, если он станет опасен, — Рершер заговорил тихо, шёпотом, но на родном, не общем языке. — Сможем ли мы избавиться от него? Если, например, передать его гвардейцам и забыть обо всём. Может, ещё можно всё вернуть?
— Вы думаете, что сдадите меня Гвардии? — косая улыбка окончательно скривилась на вражеском лице. — Верите в это? Для вас же будет лучше, если, добравшись до оружия, я перебью вас. Не знаете вы, что бывает на военном трибунале. Как расправляются с изменниками. Не видели Фронтовой дуги, не видели войны. В зверствах своих Ниривин уж точно не уступит родной моей Сашфириш. Для вас, как и для меня, нет в её рядах спасения. Хотя, аристократ и доктор может сумеет избежать расправы, но не человек. Знай, теперь ты, Рершер, враг своей Империи.
* * *
Фронтовая дуга. Граница цивилизованного мира. Мало кто думает иль говорит о ней на Архницоле. Она не волнует нас, хоть и ведомо о ней любому.
Сейчас я понимаю её иначе, совсем отлично от времён, что были до той встречи: обрывки воспоминаний Хичкимсэ теперь стали точными образами, кои вижу я и по сей день. И миллионы жертв, что каждый миг прибывают к стыку двух галактик на гибель свою — они все на совести чужой. Не только те виновны, кто послал их, но и те, в чьих силах было бы спасти бойцов, подобных Хичкимсэ.
Я полагал, что мыслю верно. И жизнь свою вёл путём Арфицимовой клятвы. Великий мудрец, что поборол мелицкую хгу, величайшую болезнь галактики нашей. Он положил конец временам эпидемий, вырвав Сарифима Второго из рук смерти. Каждый, шедший путём моим, знаком с законами его, с Арфицимовой клятвой, своды которой есть основы жизни любого доктора. Но трактовал я их, как знаю теперь, неверно.
Спасать любую разумную жизнь учил он, и боролся я за судьбы и граждан и солдат, потому кроме прочего я упорно желал помочь врагу нашему. Не понимал тогда, что делаю не так. Лишь после страшнейшей катастрофы мне открылось что Арфицим’Гау Рагтим, выходец из знатного рода ране-имперских времён считал разумными лишь жителей Ниривин. Служащих же Сашфириш он описывал как чудовищ, что подчинены лжи и обману. Убийц этих он велел спасать лишь одним верным способом — лишая их жизни за мгновение. Ибо жизнь в мире рабов и предателей страшнее любой эпидемии.
Узнай я эти слова раньше, может, поступил бы иначе. Теперь их трудно воспринять. После короткого знакомства моего с солдатом из иной Империи я принялся изучать, что же таит в себе война и Фронтовая дуга.
Стал узнавать об армии нашей после встречи моей с Гвардией.
Тогда меня вызвали в центральный корпус, что в громадной башне между низом и верхом Лацифиня. Помню, как холод пробрал конечности, как шею
