Рассвет - Константин Верстуков
Тогда всё для меня исчезло, тогда я минул точно во мраке половину города. Над головой в туннелях ревел гул, а по зданиям перемещались фиантизы. Мимо меня ползли фигуры горожан: людей, семиолоидов, кажется, даже рафгантасс и сейидов. Хотелось застыть и взглядом утонуть в толпе. Впервые я чувствовал подобное, и, думаю теперь, в последний раз. В тот миг казалось, что многоуровневые здания вот-вот пошатнутся и каменный потолок рухнет на меня.
Но я был жив. Продолжал двигаться под скалистыми сводами, из теней которых тянулись крытые мосты. Многими уровнями выше блестели лампы. Всюду стучали шаги. Грохот. И я думал о нём, о шуме, что разносился всюду. Как и для кого он звучал наверху?
Об этом желал я спросить у выжидавших меня гвардейцев, пусть и не смел помолвить о подобном. Блюстители мира и порядка, стража, что есть в каждом городе. В центральном корпусе я окружён был блеском их чёрно-золотой брони, а слова мои терялись за шелестом их набедренных плащей. Помню, как вошёл в башню под наблюдением двух стражей, как шёл по лестнице и слышал за тонкими стенами крики тех, кто оказался Гвардии немил. Помню их темному, две чёрные фигуры, что вели меня на разговор, пока прочие звуки уходили ниже от нас, пока я понимал — вот те, кого знают как семиолоидов, создания сокрывшие эмоции, незримые под светом золотых забрал. Помню остроконечный герб Ниривин на груди того, кто говорил со мной. Он спрашивал о том, как мне по силам исполнять свой долг, говорил что-то об этом, об ошибках. Сказал единожды, что без дела аристократы не сидят. Что без долга знатный титул мой пустышка. Тогда нечто чуждое, эмоции владели языком моим, не я. Ответы покидали память, едва я говорил их. И всё же, неведомо мне почему, но Гвардия не стала истину искать. До сих пор кажется мне, что знали они больше, чем сказали.
Быть может, тогда проверяли они, угроза ли я. Знаю ли я то, чего не должен. Может, для них тоже оставалось неясным — предатели мы или нет? Измена ли спасать того, кто той же расы, что и ты, и лишь родился в ином мире? Я жив, и продолжаю поражаться тому, как легко суть действий моих могли исказить простые слова, написанные рядом с «непреклонной истиной».
Арфицимова клятва.
Знал бы я правду о ней, помог бы солдату тому? По всем признакам он — живое, разумное существо. Семиолоид, точно я. Потому жизнь его должно было спасти. Но также он — враг, что поклялся в верности властителям Сашфириш. Потому долг любого в Ниривин — сдать его Гвардии, для допроса и последующей казни.
Я принимаю правила и законы нашего мира, не смею отступить, но слишком велика для понимания та воля, что забросила к нам Хичкимсэ. Не воля разума, но самих Империй.
* * *
Звеифель стояла на платформе. Она смотрела на здания, делившие решёткой пещеру на куски, но едва ли видела что-то перед собой. Ночной свет медленно затухал, уступая место утренне-рыжим прожекторам. В огромных тоннелях просыпались транспортные потоки, в окнах загорались первые огни, а жители покидали свои дома, готовые вновь отдавать долг родной Империи.
— Надо бы что-то решать. Запись Ферниц’Гала не навсегда освободила меня от долга.
— Вернёшься в шахты? — не оглядываясь, уточнила она.
— Иначе мы лишимся выплат, тогда либо от голода, либо от чего-то… либо просто погибнем.
— Либо от кого-то, да? — сказала Звеифель.
Рершер застыл. Фальшивый ветер колыхнул его грязно-чёрные волосы. Желание ответить плутало на языке, но спихивалось другим, третьим и за ним четвёртым.
Что-то изменилось в ней. Что-то было не так.
— Ты всё знаешь?
— Почти, — она повернулась, выдохнула. — Я слышала вас, утром. Вчера не хотела говорить, но ведь ты и сегодня ждал его. Днём солдат молчит, но ведь вы что-то узнали от него, да? Что вы скрываете? Почему ты не договариваешь, врёшь мне? Ты ведь, ведь даже не сказал, что знаешь его имя. Но вчера ночью ты говорил с ним, что-то спрашивал, я слышала. Может, мне показалось? Не стой как столб, Рершер. Ответь. Прошу.
— Хичкимсэ. Я услышал имя, пока он бредил. Ну, повезло просто.
— Конечно. Повезло. Но почему ты не сказал об этом, и не рассказал о Ферниц’Гале?
— Я… я просто хотел уберечь тебя.
— Мы договаривались! — продолжала Звеифель. — Рершер, за эти дни ты изменился, стал отталкивать меня, врать. Ты всё умалчиваешь, строишь свои планы, ты всё решаешь сам. Ну почему ты не мог обсудить это со мной? Почему теперь стоишь и молчишь, как идиот? Я уже не понимаю тебя. Да, Пустота, совсем ничего не понимаю.
Рершер опустил глаза. Звеифель была права. Права и потому невыносима. Её вид колол больнее ядовито-золотого света ламп.
— Я не хотел втягивать тебя. Вот и всё. Хичкимсэ иногда говорил такое… ещё и Гвардия. Это ведь такой риск. Ферниц’Гал говорил, что они что-то ищут, следят за ним, вот я и решил молчать, не втягивать тебя в это, чтобы защитить.
— Ты втянул меня в это с самого начала. Не отмалчивайся. Хватит этого! Ты сделал достаточно, когда привёл этого сашфиришца в наш дом! Не притворяйся, будто твоя ложь теперь что-то изменит.
Он приподнял голову, посмотрел на Звеифель: её глаза дрожали. Она покачивалась, ссутулив плечи, упершись горящими щеками в бордовую накидку. Руки она держала за спиной, хаотично постукивая пальцами по ограждению.
— Ты уже всё сделал, — повторила она. — Слушай, не ври мне о заботе. Ты делаешь это ради себя, разве нет? Я просила об одном, но ты и это сделал не так! Всё для своей мечты, а я — пустое место.
— Звеифель, успокойся, я всё делал ради нас. Как же твои желания? Как же звёзды, небо, настоящий рассвет? Тебе это больше не нужно?
— Как ты не понимаешь? — она ухватилась за голову, топя пальцы в скального цвета волосах. — Есть же не только мечты и желания. Есть и жизнь, наша жизнь. Неужели для тебя она ничего не значит? Ты наплевал на то, что сейчас, наплевал на
