Рассвет - Константин Верстуков
Мысли скопились на его языке, готовые сорваться, но Звеифель пресекла их:
— Ты выбрал худший момент, чтобы предать меня.
Предал. Это слово встало поперёк всего, что он мог сказать. Предатель Империи, предатель долга, предатель своей семьи. Он не мог даже взглянуть на сжавшуюся в дрожи жену. Её холодные слова всё быстрее раскручивались в разгорячившихся мозгах.
— Я не собирался врать, ни в чём, — затараторил Рершер, едва мысли склеились воедино. — Клянусь, я просто хотел защитить. Уберечь тебя от этого, от…
— От чего? Объясни!
— Фронтовая дуга, Звеифель, реальность. Ты говорила, а я не слушал. Теперь понял. Мы оба мечтали о мире наверху, и о лучшей жизни, но от Хичкимсэ я услышал об этом мире, узнал, что там на самом деле. И теперь не знаю, как быть, не могу рисковать тобой здесь, но и боюсь вести туда, ко всем опасностям.
— Каким? Я слышала про Гвардию, про эту дугу… но раньше тебя это не останавливало. А что теперь? Ты боишься и из-за этого оставляешь меня. Ты полностью ушёл в себя. Скажи, ты правда думал обо мне в этих желаниях, или только о своих страхах?
— Звеифель…
Она отвернулась. Будто не хотела слышать его, видеть. Рершер попробовал подойти ближе, обнять, но замер, услышав тихие всхлипы от жены.
— Я толком ничего не знаю про Гвардию, но сейчас бы предпочла исчезнуть. Чтобы меня пытали солдаты Ниривин, только бы не стоять здесь! — её крик увял в дрожащий шёпот. — Мне больно, Рершер. Просто больно.
Его ответ исчез за воем взмывшего над ними транспортника. Звеифель смахнула с лица слезу и покачнулась, потеряв опору за спиной.
— Не подходи ко мне. Не говори. Не хочу даже слышать!
Гнев сковал Рершера. Его язык не шевелился, ноги не двигались.
Механическая фигура склонилась перед его женой, распахнув вертикальную дверь. Словно не фиантиз, но нечто иное звало её вдаль, от него, от их мечты. Словно сама Пустота распахнулась за дверью.
Стоило оставить Хичкимсэ, дать ему умереть там, под завалами!
— Звеифель!
Но крик умчался в никуда, исчез за громом фиантиза.
На площадке возле дома стоял человек, застывший под светом утренне-рыжих ламп.
Мгновение.
Ярость ударила в голову, выгнав тревогу со смятением. Рершер влетел в дом, в комнату, к дальнему тёмному углу. Причина их ссоры затаилась там, в тени. Он схватил похороненный под обломками доспеха ящик и упёрся взглядом в Хичкимсэ. Тот молчал и хищно наблюдал, сузив тёмные зрачки.
— Громкие эти фиантизы, правда? Или мечтательный ниривинец занят семейной драмой? — шипел его переводчик.
— Отвечай мне, — Рершер выставил устройство пред собой. — О чём ты говорил ночью? Плевать, бредил ты или нет. Плевать, помнишь ты наш разговор или нет! Ответь обо всём: об Империи, о войне, о Фронтовой дуге.
— Видимо, во сне я сильно сговорчив, — солдат согнулся в кашле. — Собрался угрожать мне, человек? Ты не активируешь мой пикшет. Оружие именное.
— Знаю. В бреду ты и это сказал, — рука его скользнула по верхушке ящика, выпустив из того тонкий клинок. — Но предохранитель с лезвия снять могу. Говори. Что мне грозит наверху? Война, да. Но что ещё? Как ты там выжил? Как находился среди бури, газов? Туда же не выйти, так почему?
— Боишься погоды? Не её нужно бояться. Нет там ничего такого, нет! Другая беда ждёт наверху, Рершер.
Руки опустились, чуть не выронив пикшет. Не отпустивший было шок уступил место иному — угроза, о которой говорили — миф. Пришлось приложить все усилия, чтобы не потерять контроль, чтоб удержать оружие, наставив то на Хичкимсэ.
Солдат поднялся, подперев тушу нижней парой рук. Его худое лицо качнулось на длинной шее. Слабый, совсем не похожий на прежний взгляд упёрся в дрожавшего перед ним человека.
— Можешь убрать лезвие. О, Пустота. Про войну вы, гражданские, и в Ниривин знать не смеете. А доктор твой… позор семиолоидской расы. Все до единого тут… Рершер, пусть, отвечу я на вопросы и расскажу о дуге, если выполнишь условие моё. Опусти оружие и ответь, ты согласен отречься от Империи своей и сделать, что скажу? Таково условие. Тебе, в любом случае, после смерти моей не будет места в Ниривин.
— Клянусь своим родом и именем, — он по-прежнему видел женскую фигуру, согнувшуюся на краю платформы. — Я сделаю, что буду должен. Клянусь.
[1] Общий язык Империи Ниривин:
— Он умрёт вскоре.
— Почему ты говоришь на обще-имперском языке?
— Хочу кое-что проверить… он не понимает язык Империи.
Глава V
Понять Рершера был я не в силах.
Он стремился наверх, к иной жизни, и ради этого отказался от всего, что знал. Всё, что имел, он предпочёл другому. Он успел, прежде чем исчез, рассказать мне, что узнал от солдата Сашфириш. Если вспомнить сейчас, то удивительно, что прежде ко мне явился не Рершер, но Звеифель.
За жизнью их я не следил — не в том был долг мой. И всё же, едва ли до того дня я слышал об их ссорах. Два безумца — вот кем они всегда были в глазах моих — решившие вместе идти к своей сказочной цели. И подумать же, не сдались, во Имя Его и Их, они не сдались.
Подобные создания мне далеки. Стоит подумать о том, так даже Хичкимсэ мне ближе тех двоих, пусть их мне по силам называть друзьями. Мы — не они, мы те, кто посвящает свою жизнь одной цели, одному существу, не идёт бездумно по зову мыслей. Нас роднит это с солдатом. Разнит нас только цель: ему велел долг забирать чужие жизни, в то время как мне их суждено спасать. И оба мы видели нечто большее в собственном выборе, в долге, что предначертан нам.
Интересно, отказал ли он идеалам своим перед смертью?
Я мог сам столкнуться с тем, о чём Хичкимсэ поведал Рершеру, о чём частично знал всю жизнь я и о чём молчал. Реалии мира нашего страшны, и чем больше знаешь о нём, тем скорее желание покинуть собственные стены угасает. Война, что идёт более трёх тысяч лет, на слуху у всякого жителя Империи, и всё же лишь побывавший на ней передаст те ужасы, которыми дуга полна. И посему представить не могу тот страх, что Рершер испытал, услышав напрямую исповедь солдата. Он пересказывал мне кратко, быстро, но вспоминая то я вижу, как кожа вновь темнеет.
И мне не забыть того, что было сказано.
Небеса в мирах дуги затянуты
