Богиня жизни и любви - Юлия Александровна Зонис

Бальдр, заметив, что я понурился, сунул мне в руки очередную флягу – где он их только брал, из воздуха материализовал, что ли? – и дружески ткнул меня в плечо:

- Чего нос повесил, Эскулап? Да поправится он. Его чуть ли не сотню лет пытал Бельфегор в подземельях Пламени Бездны, и гляди, живехонек, все как с гуся вода. Что ему какая-то болезнь?

Я глядел в его чистые голубые глаза и никак не мог объяснить, что переживаю отнюдь не за Варгаса, и уж тем более не за его демоническую половинку.

Впрочем, в последовавшие за этим дни я изменил мнение. Кажется, Андрей решительно собрался на тот свет, и совсем не в метафорическом смысле. Он метался то в сухом жару, то в липком поту, с температурой за сто четыре градуса[4], и выздоравливать не спешил. К четвертому дню он выглядел как покойник – с запавшими глазами, заострившимся носом и совершенно землистым цветом лица. Я начал думать о переливании крови. Будь у меня диагност, хотя бы лабораторный, а не больничный, все было бы куда проще, но его вытащить из небытия я оказался не в силах. Пришлось прибегнуть к дедовским методам, вроде заворачивания в холодные простыни и обтирания спиртом, отчего в нашей каморке постоянно разило сивухой. Бальдр тоже утратил часть своей радостной уверенности и мотался по саду, то и дело заскакивая в дом и спрашивая, как дела. Бесстрастен был только альв. Сначала я подумал, это из-за того, что ассасин так и так собирался прикончить обидчика сестры. Правда, странно, что Бальдра при этом близкая смерть Андрея совсем не веселила, но, может, он не так уж и любил эту Фрейю, и вообще был парнем более добродушным. Но вечером пятого дня я понял, почему Амрот был столь спокоен.

В тот день проведать больного зашла сама Ылдыз-наран. Она задержалась в Эргале, то ли добивая со своими конниками разбежавшиеся по степи остатки гарнизона, то ли сопровождая обозы с награбленным и пленными. Город решено было сжечь дотла и не восстанавливать, чтобы и памяти о свершенных в нем мерзостях не осталось. Лишь когда царица шагнула через порог, я понял, как тяжело ей здесь находиться. Не из-за духоты, полумрака и скверного запаха, конечно, нет.

Она стояла у постели убийцы своего сына. Не надо было обладать обостренным психическим даром – а я, к сожалению, им сейчас обладал – чтобы понять разрывавшие ее чувства. Ей хотелось и упасть на колени перед лежанкой, чтобы вознести молитвы за выздоровление освободителя, и выхватить нож и перерезать горло тому, кто валялся сейчас перед ней совершенно беспомощный. Тому, кто послужил причиной гибели ее сына, единственного воспоминания об их с Мунташи любви.

Я на всякий случай приготовился схватить царицу за руку и не дать ей убить Варгаса, по крайней мере не сейчас, когда он не мог себя защитить, но это не потребовалось. Женщина, подобрав полы одеяния – по-прежнему траурно-белого – медленно опустилась на колени и закрыла глаза, сложив руки на груди. Губы ее шевелились. Я не знал, кому она молится, ведь у йер-су нет настоящих богов, лишь духи из их шаманского пантеона. Может, Матери Кобылиц, или памяти собственного мужа? Я начал потихоньку пятиться к двери, чтобы ей не мешать, но тут Ылдыз подняла голову и взглянула на меня. Глаза ее, обведенные темными кругами, сухо блеснули.

- Брось свои притирания и таблетки, лекарь. Молись, как я. Как его полное имя?

- Что?

Она говорила со мной на языке йер-су, который я почему-то отлично понимал, и вовсе не благодаря психическим способностям. Просто у меня в голове уже давно смешались все здешние языки и наречия.

- Я не хочу молиться демону Андрасу. Нас спас не демон, а человек. Назови еще раз его имя.

- Андрей Гарсия Варгас, - все еще не понимая, ответил я.

- Опустись на колени и молись ему. Только так ты спасешь его и вернешь ему силу.

- Молиться?

Моя мать верила в Иисуса. Достаточно, чтобы набожно складывать руки во время проповеди и читать нам, детям, после ужина сборник религиозных притч, но даже она не была самой примерной дочерью англиканской церкви. Молитву за столом, например, у нас в семье никто не произносил. А, уйдя с головой в науку, я тем более забыл про молитвы.

- Кому молиться? Зачем?

Ылдыз посмотрела на меня удивленно.

- Я думала, ты могучий шан-гри, раз спас всех нас. Но ты глуп, как и все земляне, - сообщила она, встала с колен и вышла из комнаты – как я узнал впоследствии, чтобы отправиться с чем-то вроде крестного хода по всем поселениям йер-су, возглашая славу их новому апостолу Андрею Варгасу.

После этого интересного визита я решил взять передышку и посидеть в беседке в саду, на свежем воздухе. Я оставил Клауса охранять постель Варгаса. Забыл упомянуть, что все эти дни он тоже преданно сидел с нами в комнате, добавляя свой специфический запах к букету неприятных ароматов, квакал, кряхтел и влюбленно пялился на Андрея золотистыми глазами. Дай ему волю, он, возможно, распорол бы себе клювом грудь, как заботливый пеликан, и попытался бы выпоить больного кровью сердца.

В беседке обнаружились Амрот и Бальдр. Бальдр, как всегда, с бурдюком местного пойла, а альв с кристаллом, который, насколько я понял, заменял жителям этого мира наши коммы. Кристалл бросал бледный свет на их лица. Оба просматривали что-то, а затем Амрот провел по кристаллу пальцем, и оттуда полилась музыка. Услышав ее, я наконец-то понял слова Ылдыз о молитве.

Это не было музыкой, которую играют в католических соборах, не величественные вздохи органа или ясный напев клавесина, не многоголосый мощный хорал. Нет, эта музыка сама по себе была собором. Я видел, как в темном воздухе над садом возносятся его стройные стены, арки, стрельчатые окна, уходящие в невозможную высь, в синеву… Как играет свет в витражах, как переливаются цвета и звуки, как расцветает в алтаре чей-то скорбный и горделивый лик, только это не был привычный мне лик нашего бога.

Ave verus princeps Andras,

Lucis splendore clarus,

Regis Fidelis et fortitudinis symbolus,

Qui semper in adiutorium venis,

Justice tuae possumus ut omnes confidere.

Но дело было все же не в словах, а в самой музыке – она нарастала крещендо, она