Богиня жизни и любви - Юлия Александровна Зонис

Ашкарсуг чуть заметно кивнул братьям, и те, накинувшись на арестованного, начали избивать его ногами. Избиваемый не кричал, только покряхтывал после особо чувствительных ударов. Мардука не покидало смутное чувство, что происходящее обвинителя вполне устраивает, и даже более того – ему нравится.

Ашкарсуг блеснул щербатой ухмылкой и уронил тяжелую руку на плечо Мардука.

- А ты молодец, жирный. Я думал, будешь трястись как желе и маму звать, а ты, смотри-ка, в одиночку попер на такого матерого. Уважуха, брат.

Похвала Мардука почему-то совсем не утешила.

Пьецух был уверен, что обвинителя прикончат прямо на месте, но у жителей трущоб, очевидно, были свои правила. Основательно отходив его сапогами и натянув на голову мешок, пойманного убийцу потащили в храм. Он не сопротивлялся. Часть дороги его гнали, часть, там, где он спотыкался и падал, тащили волоком, поддавая ногами. Мардук с ужасом и отвращением осознал, что начинает сочувствовать душегубу. Ему не нравилась кровь, не нравилось, когда трое избивают одного. Сам бы он милосердно прикончил пленника прямо на набережной, отправив его душу к Нергалу или какому угодно из сонма демонов и богов, но издеваться бы точно не стал.

«Это справедливо, - пытался убедить он себя. – Это честная месть за Майю. За других неправедно осужденных. За тех убитых девушек. За тебя, за то, что ты лишился крова и достоинства, и, может быть, даже за несчастного маркграфа Андраса, которого этот гад хотел использовать в неведомо каких грязных целях».

Однако уговоры не помогали, и, добравшись наконец-то до храма, до внутреннего двора, где столпились все боевики, и послушники, и старшие ученики школы, и просто местные жители, большинство из которых принадлежало к пастве Ушура, журналист чувствовал себя мерзко. Во дворе разожгли костер, поставили жаровню с углями и жуткого вида козлы. Похоже, обвинителя нешуточно собрались пытать.

Ашкарсуг выволок его на середину двора, бросил к ногам Ушура и сорвал мешок. Пьецух ожидал, что вся физиономия пленника опухнет от тычков и ударов, и он наверняка лишится пары зубов, если не больше – однако тот был лишь слегка окровавлен, а в остальном свеж, как мраморная статуя Иштар в атриуме дома запретных увеселений.

- Приветствую в храме Нергала, мразь, - произнес Ушур, брезгливо тыча в пленника ногой. – Сейчас ты расскажешь честным людям, собравшимся здесь, о совершенных тобой преступлениях, и мы будем тебя судить. А если не расскажешь добровольно…

Он красноречиво кивнул на пыточные орудия.

Обвинитель, стоявший на коленях, выпрямился и улыбнулся так же светло, как улыбался, когда шел на Мардука со своим мечом-ножом.

- Вообще я люблю пытки, - сообщил он по-прежнему глуховато, словно сорвал голос на площади, громко зачитывая обвинения для толпы. – Правда, предпочитаю пытать сам, но можно и так, я не против. Но ты бы прежде, благородный Ушур, поинтересовался, кого собираешься пытать.

По рядам собравшихся побежал шепоток. Очевидно, за пределами этих кварталов имя шуиллы было известно немногим.

Ушур сощурил свои тигриные глаза. Розы, цветущие в глазницах вытатуированного у него на макушке львиного черепа, казались черными в блеклом свете фонаря и красном пламени костра.

- Мне неинтересно, как зовут насильника и убийцу.

- Напрасно, друг мой, - покачал головой пленник. – Очень напрасно.

Он встал. Только что, казалось, не мог сделать и шагу – и вот уже стоял, сжимая шуиллу за горло. Глаза благородного Ушура выпучились, взор его утратил сходство с тигриным и стал напоминать беспомощный взгляд лягушки, надуваемой воздухом через соломинку. Обвинитель вздернул руку с зажатым в ней жрецом, абсолютно без усилий, словно поднимал конверт со сладостями.

- Стреляйте! – проорал Ашкарсуг.

Боевики вскинули арбалеты и несколько винтовок, но не раздалось ни выстрела – все опасались попасть в жреца.

По-прежнему держа Ушура за горло, обвинитель шагнул в центр освещенного костром круга. Он как будто стал выше ростом. Нет, точно стал. Блики огня сверкнули на медных доспехах и на высоком металлическом гребне шлема. Вдобавок, глаза его вспыхнули золотым пламенем, а за спиной раскинулись два широких огненных крыла. Толпа ахнула. Кто-то упал на колени. Кто-то пытался пробиться назад, но большинство застыло, парализованное ужасом.

Ушур, еще дергавшийся в руке богоподобного существа, вспыхнул, как серная спичка, и сгорел за долю мгновения. Плоть прахом осыпалась с почерневших костей. Огнекрылый пальцами раздавил жалобно хрустнувший череп.

- Так будет с каждой ничтожной тварью, - ровно произнес он, - осмелившейся оспорить могущество Царя Львов, солнцеликого, правителя дневного и ночного миров, Эррагаля-Губителя.

Кто-то в толпе зашелся пронзительным воплем, в котором слышались и смертный страх, и молитвенный экстаз. Те, кто еще не успел упасть на колени, рухнули и, пресмыкаясь в пыли, поползли к ногам своего божества.

Только Мардук остался стоять, как дурак. Он стоял, когда бог – в этом уже можно было не сомневаться – отшвырнул в костер обломки черепа и повел рукой. Сначала журналист не понял, зачем, но потом заметил, что пламя костра больше не пляшет. Оно замерло. Застыли пальмы во дворе, пылинки и ночные мотыльки в лучах фонаря, застыли ползущие и молящиеся, остановились звезды в ночном небе. Только назвавшийся Эррагалем-Губителем, одним из имен Нергала, шагнул к нему, Мардуку.

- Ну давай еще раз познакомимся, - предложил он, уже привычно вытирая костяную крошку и пепел с ладони о кандис журналиста. – Тебя зовут Мардук Пьецух, и ты любишь задавать вопросы. Спрашивай.

- Т-ты Нергал? – слегка задыхаясь, выдавил из себя Мардук.

Он знал, как пишут в таких случаях – «теплая струйка мочи поползла по его ноге». Сам Пьецух никаких позывов к мочеиспусканию не чувствовал, но страстно желал очутиться где-нибудь подальше отсюда, хотя бы и на развалинах Дита.

- Это можно устроить, - улыбнулся рыжебородый бог, и Мардук догадался, что тот читает его мысли.

- Что касается твоего вопроса, - продолжил Губитель, - ты же знаешь, как это у нас, Высших. То ли ты какой-то аспект Нергала, то ли он какой-то аспект тебя. Ты можешь звать меня Аресом. Еще вопросы будут?

Мардук заметил, что огненные крылья, доспехи и шлем исчезли, и Арес стоит перед ним так же, как на набережной, только рубаха изодрана и куда больше измазана кровью.

- Зачем это тебе… Это все. Зачем?

Пьецух понимал, что ведет себя как конченый идиот. Возможно, он живет на этом свете последние минуты и совсем скоро отправится следом за дядей. Перед ним во плоти стоит один из олимпийцев и готов ответить на его вопросы.