Богиня жизни и любви - Юлия Александровна Зонис
На пятый день он упросил Ушура отпустить его в патруль у порта. Там дежурили Ашкарсуг и два его брата с татуировками быков на предплечьях, крепкие неразговорчивые парни, похожие, как две полудрахмы. Пьецух надеялся на смену обстановки, и воздух в порту был посвежее, и можно было посмотреть на реку – вид этой черной водяной массы с маслянистыми разводами городских огней всегда успокаивал журналиста. Плюс, шанс поймать убийцу и насильника там был тоже немал. В порту работали самые отчаянные жрицы любви, те, кого не пускали в дома увеселений, те, кто спал с собаками и не имел дома – обычно приезжие из других городов, так и не сумевшие закрепиться в бурлящем котле Нью-Вавилона. Мусор, плавник, выкинутый жизнью на поверхность, чтобы болтаться мутной пеной у заросших водорослями и ракушками причалов. Да, они вполне могли привлечь обвинителя, потому что были полностью беззащитны.
Четверка спустилась по улице Катерников, тихой, заставленной мусорными баками и выходящей прямиком к порту. Справа цепочками огней горел пассажирский пирс, слева гремели удушливой попсой кабаки веселого квартала, взрывались петарды и орали пьяные. Впереди был только парапет набережной и черное масло воды.
- Если чего увидишь, - шепеляво из-за дыры в зубах наставлял Мардука Ашкарсуг, - вперед не суйся, нам говори.
Они пошли вдоль набережной, тройка нергалитов – сторожкой походкой хищников, обходящих свою территорию, Мардук – пыхтя и слегка задыхаясь. У реки не стало прохладней. Наоборот, этим вечером здесь, казалось, сгустились все городские испарения. Над водой то тут, то там плыли космы тумана. Рассеянным заревом мерцали постройки левобережья. Пахло гнилью, водорослями, копотью и мертвыми цветами. Последними почему-то особенно сильно, хотя до осени было еще далеко. Пьецух поднял голову и взглянул на небо. Там резала непроглядную высь чуть выгнутая строчка орбитального лифта. Бублик платформы отсюда было не разглядеть, и уж тем более – волны того, верхнего моря, которое ее омывало. Внезапно Мардука, вечного домоседа, потянуло прочь – туда, наверх, а потом и вовсе с этой планеты. Не на Марс, нет. Куда-нибудь на Периферию. Будь у него деньги, он бы, может, прямо сейчас тихо отделился от остальной троицы и поспешил к космопорту. Только ни денег, ни документов у него не было, и скорей всего стража разослала его изображения по всем вид-кристаллам пограничной службы и по всей Небесной Сети. Ведь именно его теперь разыскивали за серию жестоких убийств в квартале Рыбников.
Отвлеченный этими мыслями, он споткнулся – и чуть было не наступил на женскую сумочку. Одинокая, она лежала на тротуаре, блестя фальшивым золотом застежки. Сумочка была грязная, помятая, и скорей всего нынешняя владелица подобрала ее в мусорном баке. Как ее не заметили нергалиты?
Мардук поднял голову, чтобы окликнуть ушедшего вперед с братьями Ашкарсуга, и тут краем глаза, или даже скорее животным шестым чувством, уловил какое-то движение. Что-то шевелилось в отнорке набережной – днем, возможно, приятной, вымощенной узорчатой плиткой смотровой площадке со скамейками для удобства туристов, а теперь просто выдающемся в реку полукруге камня и мрака. Там что-то было. Пьецух завертел головой и понял, что троица ушла уже далеко. Пока он будет их догонять, пока они будут возвращаться, то, что там происходит, завершится – и завершится скорее всего нехорошо для хозяйки сумочки. Нащупав нож в потайном кармане, Пьецух поднял злосчастную сумку и шагнул в темноту.
- Эй, - нерешительно окликнул он, чувствуя себя дураком.
Что, если ночная бабочка просто залетела в этот уголок, чтобы оказать клиенту определенного рода услуги, а сумку обронила в порыве страсти?
- Эй, вы не роняли?..
Он поднял сумку, протянул ее, делая еще шаг – и нос к носу столкнулся с тем, кого так долго разыскивал.
На сей раз обвинитель был в светлой облегающей рубашке, и Пьецух запоздало удивился, как не заметил его сразу – он же сиял в темноте ярче, чем сигнальный фонарь – и, главное, как его не заметили боевики Ушура.
- Привет, пиявка, - сказал обвинитель.
Из-за облака вывалилась луна, освещая лицо с короткой бородкой и темными провалами глаз. Под ногами обвинителя неразборчивой массой громоздилось что-то. Мардук с отвлеченным изумлением подумал, что там не одна убитая женщина, а целых – или, точнее, далеко не целых, вот он, каламбур не ко времени – две, и даже начал гадать, которой из них принадлежала сумка. Обвинитель вытер клинок, то ли широкий и длинный нож, то ли короткий меч, о собственную рубаху и улыбнулся.
- Никогда не видел такого прилипчивого смертного, - завил он глуховатым голосом. - Ты как жевательная смола, приставшая к подошве сандалии. Остается предположить, что мы кармически связаны, гражданин Пьецух. Может, в прошлой жизни я был погубленной вами возлюбленной?
Пьецух распахнул рот и судорожно затеребил полу кандиса, пытаясь добраться до внутреннего кармана. Обвинитель шагнул к нему, все так же приветливо улыбаясь, как вдруг из-за спины Мардука раздался окрик:
- Эй, крыса, стоять! Брось нож.
Обвинитель вскинул брови, как бы в непомерном изумлении. Журналист решился оглянуться. Ашкарсуг остановился там, где тротуар переходил в узорчатую плитку смотровой площадки. Его ярко освещала луна. Братья стояли по обе стороны от него, и один из них держал в руках запрещенную законом гладкоствольную аркебузу, не слишком удобное в уличном бою оружие, зато второй – небольшой складной арбалет, с каким ходят ассасины Башен. Похоже, оба до этого момента скрывали оружие под длинными плащами.
- Брось нож и вставай на колени, гнида, пока не заработал болт между глаз, - еще раз тихо и предупреждающе произнес Ашкарсуг.
Руки его лежали на поясе с метательными ножами.
Почему-то журналист был уверен, что обвинитель не подчинится. Выкинет какую-нибудь штуку – например, толкнет стоящего между ним и нергалитами Мардука прямо под пулю или стрелу и прыгнет в реку. Однако тот покорно отбросил нож, зазвеневший о плитку, и опустился на колени, заведя для чего-то руки за
