Богиня жизни и любви - Юлия Александровна Зонис
Медик скрипнул зубами.
- Делай что хочешь, мне все равно. Ты разрушил все, что мне дорого. Убил Эрмин. Готов был уничтожить и этот мир, и наш прежней. Ты даже меня превратил в какую-то жалкую тварь. Так что убей. Казни. Я не жду от тебя милосердия.
- Значит, это я сделал тебя предателем?
Показалось, или в голосе этого нового бога что-то мелькнуло, что-то живое?
Гудвилу уже хотелось прямо взглянуть Варгасу в лицо. Хотелось отстоять свою правду, ведь была же она у него, эта правда? Он собрался с силами и выпрямился, насколько можно выпрямиться, стоя на коленях на земляном полу палатки.
- Да. Да, ты. Ты заставил меня предавать, раз за разом, себя в первую очередь, - хрипло проговорил он. – Я врач. Я должен лечить людей. А получилось так, что я мучил их и убивал. Эрмин. Адама. Горняков с Оникса. Жрецов, стражу, всех этих несчастных жителей Теллаирика. Даже тебя. И не стоит пенять на демона, Андрей, ты заставлял меня это делать еще раньше, на Лиалесе….
- Что же тебе мешало отказать мне? – теперь в словах его судьи звучал неподдельный интерес. – Почему ты соглашался?
Гудвил нахмурился. Почему он соглашался? Из страха? Нет, не боялся он Варгаса, до этой самой ночи. Другие боялись, даже бесстрашная Эрмин боялась, а он нет. Из служебного долга? Из неведомо откуда взявшейся преданности? Если бы он мог объяснить, хотя бы себе.
- Я не знаю…
- Хорошо.
«Хорошо»? Что вообще могло быть хорошего после того, что произошло между ними?
- Хорошо, Томас. Ты спас меня. Дважды. Затем убил. Я должен тебе как минимум одну жизнь.
Сидящий на троне уже не смотрел на врача. Он подпер кулаком острый подбородок и наклонил голову, так что отросшие волосы упали ему на лоб.
- Я не умею быть милосердным, но попробую быть хотя бы справедливым, - негромко продолжил он. - Я вижу, что мой дар тяготит тебя. Сбивает с пути. Ты ведь был неплохим человеком когда-то, и что с тобой стало? Плюс, ты задолжал мне образцового ворона…
«Он что, бредит?»
Гудвил, все еще стоя на коленях, оглянулся. Бальдр и ассасин несли стражу по обе стороны от входа в шатер. Бальдр хмурился. Ассасин кривил губы. Оба казались разочарованными, как будто ждали немедленной и жуткой расправы, а Андрей их ожиданий не оправдал.
- …поэтому ты, Томас, останешься со мной.
Он поднял руку, направив открытую ладонь на своего неудачливого убийцу – и Гудвил ощутил сильнейшую боль. Врач закричал, чувствуя, как что-то мечется внутри, пробиваясь наружу, а уже в следующий миг крупный ворон, которого он почти привык считать собой, вырвался из его грудной клетки. Черная птица перепорхнула на протянутую Варгасом руку, а потом, переступая лапами, перебралась хозяину на плечо.
- А ты, Гудвил...
Он понял, что второе зрение покидает его. Шатер со своими обитателями таял, уже просвечивало сквозь него поле с проплешинами голой земли, заросшее желтой жесткой травой.
- …ступай, куда хочешь.
И все исчезло. Демон или бог на троне, устроившийся у него на плече ворон, недовольные Бальдр и Амрот, сам шатер, военный лагерь со всеми его палатками и штандартами – сгинули, растворились в послеполуденном жарком воздухе, словно ничего и не было, словно все это было его, Гудвила, болезненной галлюцинацией. Остался лишь дымящий пожарами город невдалеке, цепочка синих гор на востоке, кривобокий сарай, а за ним – переменчивый блеск в небесах и дыхание близкого моря.
Гудвил, не вставая с колен, согнулся, прижался лбом и несвязанными руками к подсохшей после ливня земле и зарыдал, глухо, без слез. Он рыдал безнадежно и отчаянно, лишь начиная осознавать, что потерял.
Так прошло какое-то время. Ветер посвистывал в траве. Стрекотали кузнечики или их терранская родня. Мерно дышал в полумиле отсюда прибой.
Наконец врач поднялся и, пошатываясь, побрел к городу. Он не знал и не чувствовал, но за ним наблюдали две пары внимательных глаз. Одни блекло-голубые, выцветшие от возраста, хотя взгляд их все еще оставался цепким. Вторые темные, хмурые, пристальные. У обладателя этих глаз было уже не три, а две пары золотых, изрядно потрепанных крыльев.
Глава 14. Возвращение и битва
Абигор сидел на подоконнике и смотрел, как рассвет медленно карабкается в небо над сожженным и разрушенным городом. Свет зародился по ту сторону гор, богатых медной и теллуровой рудой, откуда и пошло название столицы Терры. Он карабкался по синим, заросшим лесами отрогам, просачивался в ущелья, играл гранями в водопадах. Самая высокая цепь, казалось, могла его задержать на время – но нет, не задержит.
Молодой маркграф Бездны сжал зубы. Он был твердо намерен остановить вращение Терры, если Марс не вернется в мир живых до рассвета. Это требовало определенной работы, и он ее уже проделал – на полу покоев были начерчены нужные диаграммы, в воздухе висела миниатюрная модель планетарной системы Гелиоса-V, опутанная цепочками мерцающих символов, одно движение, один знак – и ход планет нарушится, движение замрет. И все же он медлил. Ему не было жаль смертных, не так он вырос. Что с того, что в течение нескольких часов погибнет все население Терры? В ожерелье миров останутся десятки планет, люди как-нибудь нарожают еще себе подобных, и скоро о катастрофе будут вспоминать как о занятном астрономическом курьезе. Скорей, он представлял, как огромная приливная волна хлынет в город, как взревет и начнет раскалываться земля, и какая-то из этих трещин непременно поглотит тело его брата. Он не питал к Андрасу особой любви, и все же… Все же торопиться не следовало.
Демон задумчиво крутил в руках кинжал по имени Шип Назарета, и рассвет над далекой планетой не спешил, будто чувствуя, что против него замышляют недоброе. В этот момент раздался стук в дверь. Или, скорее, настойчивый грохот, будто кто-то осыпал дверь ударами копыт.
- Отец, - Абигор закатил глаза, лицом выражая одновременно величайшее отвращение и покорность судьбе. – Ну, заходи, раз явился.
В покои ввалился Великий Герцог Бельфегор, уже и не пытавшийся сохранить подобие человеческого обличья. Ростом он сейчас был под притолоку высоких дверей, так что ему пришлось пригнуть голову, заходя внутрь. Череп, обтянутый черно-багровой кожей, венчали огромные рога, сзади свисал чешуйчатый хвост, ступни превратились в копыта, а за спиной торчала
