Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад
Зачем ты так поступила со мной… ох, черт тебя подери, Баррон! Зачем ТЫ так с ней поступил??? Сволочь! Бессердечный ублюдок! Сара! Сара!!! Ты же не… ты…
Он бичевал себя, представляя ее глаза: глубокие, как омуты, широко распахнувшиеся для него впервые, блестящие глаза девочки-подростка, лежащей с ним в одной постели на пыльном чердаке в Беркли («мой герой!»), темные и холодные глаза, сверлящие насквозь и велящие «Поди прочь!» в тот день, когда они расстались, глаза невыразительные, будто бы отчужденные, когда состоялся их разговор прошлой ночью (последней ночью! Мы с Сарой были вместе в последний раз и провели это время, будто чужие друг другу люди!), бедные, потерянные глаза, похожие на окна с видом на кислотные джунгли… Он видел, видел, как отчаяние разрастается в ней, и все, что мог, – ворчать в гребаный видеофон, пока взгляд ее становился все безумнее и безумнее, по мере того как ее все глубже и глубже засасывало в кислотный кошмар, глаза, обращенные в ничто, в водоворот ЛСД-безумия – и все, что ему осталось, – смотреть в этот сраный экран, пока она летела вниз… бедные безумные глаза человека, потерявшего все ориентиры… и он ни хрена не мог сделать – только смотреть, как она летит вниз!
Сара, Сара, Сара… Нет больше Сары, никогда больше не будет другой такой Сары. От Сары осталась дыра, проем в ночном небе, откуда веет черным ветром, и ничто не закроет эту дыру, никто не заполнит ее собой – ни сейчас, ни через миллион лет, а у него ведь будет этот миллион лет, миллион лет без нее, миллион лет воспоминаний о том, как она падает с крыши, миллион лет, чтобы прочувствовать правду о том, что это он убил ее…
Ну погоди же, жалобно заблеял голос прагматичного Жука Джека Баррона, довольно-таки растерянного в этот безумный миг. Ну не надо так… Ну да, ты виноват, но не вся же вина лежит на тебе, правда ведь? Правда ведь??? Это все чертова кислота! Запрети ее, продвинь массам закон о запрете вообще любых наркотиков! Только это ты и сможешь сделать, а чтобы спасти ее, ты ничего не мог сделать, правда же? Бедная Сара сошла с ума, вернулась к старым хреновым привычкам от горя и стресса, и посмотрите-ка, что вышло, правда же???
«Нет, – отрезал другой, безжалостный голос. – Нет, неправда. Она сделала это, чтобы спасти меня, – она так сказала. Чтобы освободить меня, сделать снова одиноким ковбоем, героем-большевиком, которым я никогда на самом деле не являлся… чтобы спасти меня, но от чего? От жизни? От забот? Возможно – мне уже все по барабану. Сара! Ты не только себя убила – ты и меня прикончила. Ты забрала с собой все лучшее, что было во мне. Мое нутро ты зацепила в полете и вырвала с корнем, и ничего живого не осталось – вытекла вся кровь, высыпались все органы… там теперь одни проводки, электрические цепи, маленькое транзисторное радио, черт бы его побрал. Я даже плакать не могу… ты мертва, и ничего нет. Тебя убило не то, что я сделал, Сара, а то, кем я являюсь. Убийца… вампир, живущий кровью детей… хотя, даже не это, правда, Сара? Не это, а мое поражение перед Говардсом. Ты просто поняла, что я и правда стану ему подыгрывать. Я продался. Мое тело перестало быть моим, моя душа – тоже. Не ты убила меня, не я тебя убил – мы и так оба вернулись из Колорадо ходячими мертвецами. Мы умерли, как только поняли, что больше не можем даже касаться друг друга, прошлой ночью нас обоих убил этот чертов Говардс. Он убил нас обоих и сделал бессмертными, разве это не хорошая шутка? Сара… Я не в силах плакать по тебе, у меня больше нет слез. Но… я могу убить ради тебя, детка, я могу убить этого чертового Говардса! О да, я могу убить его за тебя, конечно! Я все еще могу ненавидеть его, конечно! Может быть, ты поступила глупо, но правильно, потому что теперь-то я точно сделаю то, что хотел, чего ты хотела, чего хотят сто миллионов глупых ублюдков у экрана. Конечно, я устрою всем шоу – такого вы еще не видели! Хотели геройства? Получите! Уверен, вам не понравится! Пора показать наивным, раз и навсегда, как обстоят дела на самом деле… У меня же в руках сенсация – я что, не воспользуюсь ей?»
Зазвонил видеофон. Баррон принял вызов, и на экране появилось лицо Винса Геларди – пепельно-серое, ошеломленное, – и Баррон понял, что Винс знает еще до того, как Винс пробормотал:
– Джек… только что звонили из полиции… Сара…
– Я видел, как все это произошло, Винс, – просто сказал Джек, решив избавить Винса от лишних слов. – Ничего не говори. Даже не говори мне, что сожалеешь. Я знаю. Я все и так знаю.
– Джек… Извини, что вынужден напомнить… но у нас эфир через девять минут. Я тут пытаюсь достучаться до руководства телекомпании, чтобы пустили запись какого-нибудь старого эфира, и…
– Не нужно этого, – отрезал Джек. – У нас будет шоу этим вечером. Ради Сары! Шоу должно продолжаться, что бы ни случилось!
– Джек, тебе не обязательно…
– Не обсуждается! Нас ждет веха в истории американского телевидения. Увидимся в студии, Винс. И спасибо тебе за все хлопоты, друг.
– Джек, – сказал Винс Геларди, чье лицо было серым и бесцветным, слишком реальным, чтобы казаться реальным в волшебном царстве сетевого телевидения, в будке за стеклом диспетчерской. – Послушай, тебе не обязательно выходить в эфир. Я получил сообщение от начальства, они не против проиграть запись прошлого месяца, если ты… ну…
Джек Баррон сел в белое кресло перед черным занавесом с психоделическим фоном, взглянул на оператора – он ни разу не замечал присутствия этого парня во время эфиров, – и заметил, что телесуфлер включен и ведет отсчет: «3 МИНУТЫ». Оператор таращился на Джека с белым лицом. Атмосфера катастрофы, казалось, распространялась на всю студию.
И это его раздражало. Руководство телекомпании, будь оно проклято… ведет себя так, будто этим гадам взаправду кого-то жаль! Будто их действительно волнует, что я чувствую к Саре! Сейчас они наверняка прикрывают тылы: «Ну, если этот тип выйдет в эфир после того, как узнал, что его баба умерла, наверняка напортачит… рейтинги упадут, люди будут над нами смеяться… кто знает,
