BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер

там играли. «Приемлемые». Они играли тот альбом в его зале. Папа мой, он рассказывал, что полиция пыталась дверь ему высадить и прервать концерт, а он их не пускал, пока группа не доиграла. «Только не сегодня, свиньи!» – сказал он. Всю свою оставшуюся жизнь он надеялся вновь услышать ту музыку, а теперь мне удастся ее послушать – всего через несколько дней. Тогда вот я и пойму, из-за чего он в тот день высунулся. Во что он верил. С ума сойти, а?

Элена кивала, слушая его и улавливая то, что он говорит, через слово.

– Значит, нет другой музыки? – прямо уточнила она.

Губа у юноши задрожала. У него все саднило оттого, что он так раскрылся перед этой старой чужой теткой.

– Вы ж не из полиции, правда? – вдруг спросил он: слова его сулили возможное непослушание.

– Нет, – усмехнувшись, ответила Элена – ей не хватало ни знания языка, ни намерения объяснять технические сложности более полного ответа.

Юноша скрылся на секунду за стойкой, потом возник опять, держа в руках еще одну пластинку.

– У меня этого быть не должно, – понизив голос, произнес он, – но я знаю кое-кого, кто знает еще кое-кого там, на востоке. Это еще одна утраченная запись – сольный проект их басиста Джулиана Беримена, и там она только-только выходит. Лично мне оно никак. Вполне себе пошлятина. Но уж точно диковинка.

Элена приняла пластинку из рук юноши – двенадцать на двенадцать дюймов черно-белого картона с золотой наклейкой в углу, объявляющей, что это «МАНИФЕСТ МУД*ЗВОНА». На конверте опять был Беримен – только теперь уже один, в колено неловко уперта гитара, щурится на солнце. Все еще молод, но за время между первым альбомом и этим ощутимо переменился. За ним – две громадные нечеткие кучи – вроде пирамид фальшивого снега или же девственно чистого песка.

– Где это? – спросила Элена, постукивая по конверту пластинки.

Юноша пожал плечами.

– Понятия не имею.

Прищурившись, Элена вновь вгляделась в фотографию. Не снег, это ясно – земля вокруг них казалась голой и горячей. Что-то вроде пустыни. Она показала юноше на эти две высящиеся горы.

– Знаете, что это?

Юноша склонился, явно впервые серьезно изучая фон снимка.

– Фиг его знает. Простите, дама. В смысле, на мой взгляд, это, что ли, вроде как соль.

28

В последний день Джулиана в теперь Ориана приезжает его навестить. Он наверху, наполняет себе ванну. Весь ссутулен. У него артрит. Тело его выпирает в разные стороны нездоровыми углами – гаснущий гомункул в ветхом банном халате.

– Хорошо выглядишь, – говорит Джулиан.

– Выглядишь старым, – говорит Ориана.

У нее с собой алюминиевый ящичек. Волосы серебряные, мерцают, длинные – длиннее, чем он когда-либо видел. Лицо ее исчерчено возрастом и шрамами, и ходит она прихрамывая, после какого-то неудачного приключения в войну, о котором он никогда не узнает. Она прожила всю свою жизнь без него.

– Мы с Ашем играли, бывало, в эту игру, – начинает она. – Мысленный эксперимент: как нам можно использовать его музыку для революции – не просто художественно, а материально? Мы шутили о том, чтоб сочинять песенки как акростихи, которые будут шифром сообщать местоположения тайных военных баз. Протаскивать кодированные сообщения против ФРВА в альбомные аннотации на конвертах или так подкручивать слова песен, чтобы они инструктировали, как изготовлять бомбы, если проигрывать пластинки задом наперед. При этом не важно, какой будет сама музыка. Истинные поклонники хотят того, что за музыкой. И мимо них комар не пролетит, мышь не проскочит.

Ванна наполнилась. Джулиан закручивает краны, после чего, морщась, опирается на туалетный столик. Два месяца назад он подрался с другим бродягой где-то на шоссе и получил сапогом по почкам, спина у него болит до сих пор.

– Вот чего ты никогда не понимал, – продолжает Ориана. – Предполагалось, что ты будешь системой доставки. Ты никогда не был самим посланием, а служил просто микрофоном. Но отдам тебе должное за одну хорошую мысль.

Ориана расцепляет застежку ящичка, сует в него руку и вытаскивает пластинку – двенадцать на двенадцать дюймов девственного кремового картона. Список треков на обороте, а на лицевой стороне – единственное изображение: человеческий глаз, открытый, окантованный тонкими ресницами. Глазное яблоко украшено разметкой циферблата вместе с часовой и минутной стрелками, торчащими из зрачка, – они показывают без пяти полночь.

– Где-то год назад там на востоке кое-что поменялось, – говорит Ориана. – Нам ничего хорошего не светило. Мы обанкротились. А потом кто-то придумал тот трюк, который ты отмочил на «ХроноВахте» столько лет назад. Ты считал, что оказываешь нам услугу – финансируешь восстание своим альбомом. Ну, такого бы никогда не получилось, Жюль. С твоей пластинкой, во всяком случае.

Она раскрывает конверт. Внутри – коллаж из гастрольных фотографий, сделанных некогда Ладлоу, сканированных, оцифрованных, воспроизведенных в кричащих красках. Как будто все произошло только вчера.

– Помнишь? – спрашивает Ориана. Всеохватный вопрос с бесконечными входами и выходами. На долю секунды Джулиан жалеет, что все эти последние несколько десятков лет рядом не было никого, кто задавал бы его почаще.

– Помню, – отвечает он.

– В «Лабиринте», бывало, пользовались проприетарным алгоритмом, чтобы предсказывать вероятный успех новых групп и их выходящих альбомов. На ваших последних гастролях – ну, ты помнишь. Алгоритм обрек «Приемлемых» на свалку. Эти незавершенные треки легли в сейф. Но то решение лейбл принял всего за несколько часов до того, как случилось кое-что еще.

– И что же? – спрашивает Джулиан, полностью осознавая, какую роль в этой экзегезе суждено сыграть ему – роль благоговеющего получателя.

– Аш погиб, – говорит Ориана – ей перехватило горло, как будто все это, возможно, действительно произошло только вчера. Пластинка выскальзывает из конверта у нее в руках. Она вакуумно-черная, как черная дыра, такая черная, что поглощает почти весь бледный утренний свет в ванной. – Кроме того, год назад материнская компания «Лабиринта» была на грани разорения и стремилась реализовать свои активы. На те немногие деньги, что остались у движения, мы предложили скупить у них всю дискографию «Приемлемых» вместе с заархивированной версией того алгоритма. Можешь представить, что сказал он, когда мы проапдейтили ему данные с учетом безвременной кончины Аша Хуана?

Это Джулиан прикинуть мог.

– Что у вас на руках хит?

– Да еще какой – ты не поверишь.

Ориана объясняет, что с «Пляжами» от «Приемлемых» отмахнулись как от группы безвредных вундеркиндов одного альбома. Но стоило миру услышать о смерти Аша и узнать трагическую историю группы бесстрашных музыкантов, которых выслеживал и преследовал скорый на расправу жестокий режим, они по факту стали