BIG TIME: Все время на свете - Джордан Проссер

Пока Юми препарировала трупы и отрабатывала ординатуру в Токийской общей, Рэн исследовала город и связывалась с парнями, с которыми знакомилась на все новых и новых вечеринках в общагах. Так она познакомилась с Дзиро – поэтом-битником и саксофонистом, основавшим квинтет рокабилли, который Юми иногда видела и слышала напротив «Тауэр Рекордз» в Сибуе. Через пару месяцев, когда Рэн попробовала расстаться с Дзиро, он ее ударил. Юми вызвала полицию, добилась того, чтобы Дзиро арестовали, и спросила Сару, нельзя ли Рэн немного пожить у них в комнате общежития. Сара не возражала – она все равно уезжала на лето в Осаку. Там она забеременела от своего дружка по старшим классам, поскольку у них вновь разгорелся роман, и в Токио больше не вернулась – вот так Рэн и Юми и стали полноценными соседями по комнате.

* * *

Любой, кто подселяется к другу, скажет вам, что компаньонство – отнюдь не сожительство. Впервые в жизни Юми и Рэн стали действовать друг дружке на нервы. Некогда чарующие причуды стали раздражающими недостатками. Рэн доказывала, что родители «промыли мозги» Юми: сами они ценили успех превыше наслажденья и тихое уважение – превыше откровенной правды. Немного травы, немного секса, немного досуга принесут ей только пользу. Юми соглашалась: да, возможно, все так и есть – но она сама выбрала свой путь и была полна решимости по нему идти. А трава, секс и досуг могут подождать до вручения диплома.

У Юми секс уже случился – разок – с мальчиком, чьего имени вспомнить она не могла. Они с Рэн познакомились с ним в одном из своих баров с бурбоном в Харадзюку. Отмечали окончание Юми второго курса с отличием, и на краткий миг Юми убедилась в привлекательности общего ОД[39] Рэн. Поболтав с пареньком минут двадцать, она поманила его к туалетам. И только оказавшись в кабинке – его брюки спущены на лодыжки, а ее юбка задрана на талию, – осознала она, что и понятия не имеет, что это она делает. Парнишка и глазом не моргнул. Он был нежен, но полон решимости. У нее потекла кровь, и она извинилась. Он стер все комком туалетной бумаги, влажно поцеловал ее в рот и вернулся в бар. Юми дождалась, когда стихнет боль в животе, а ноги перестанут трястись, и только после этого вышла к Рэн и другим подружкам за столом. Рэн бросила на Юми единственный взгляд и обняла ее, и сунулась носом ей в волосы.

Если Рэн и верила, что случай тот отметил начало иной, более беспечной Юми, то она ошиблась в оценке. Через несколько недель Рэн приволоклась домой с мальчиком, с которым познакомилась на демонстрации протеста. Дверь в комнату общежития вздохнула, открываясь, и они рухнули на кровать, на ходу скинув одежду и сплетясь языками. К тому времени, как Юми подумала, что стоит кашлянуть, или что-то сказать, или же просто встать и уйти, было уже слишком поздно – она закопалась в одеяло на другой стороне комнаты, лицом к стене, и слушала, как кожа шлепает о кожу.

Наутро, когда любовник отбыл, а Рэн еще спала лицом в подушку, проснулась она от того, что над нею стоит Юми. Та никогда еще так не орала – она вообще не верила, что способна так орать. Но все кричала и кричала, всячески обзывала Рэн, называла ее потаскухой и ужасной подругой. Рэн извинялась – говорила, что ее подвел бурбон, – но стыдиться отказывалась. Юми охрипла. У Рэн болела голова. Договориться они сумели только об одном: лучше всего будет, если Рэн найдет себе какое-нибудь другое жилье.

* * *

Тот вечер был последним, когда они видели друг дружку в следующие почти два десятка лет. Рэн поздно вернулась с еще одного митинга, в комнату вошла на цыпочках. Сложила свои вещи, легла на кровать, выключила свет и услышала, как Юми плачет.

Рэн сказала, что все будет в порядке; они навсегда останутся подругами. Юми стащила с себя покрывала, прошлепала к кровати Рэн и устроилась с нею рядышком, ложечкой, зарывшись носом ей в волосы. Рэн рассказала ей о писательской программе где-то на севере штата Нью-Йорк, куда ее приняли. Уезжает на будущей неделе. Юми сказала, что это, похоже, обалденная возможность, но даже сама едва слушала собственные слова. Она сосредоточилась на своих пальцах, которые покоились на мягком животе Рэн. Пальцы шевелились, гладя пушок вокруг пупка Рэн.

– Должно быть, тебя это будоражит, – сказала Юми, когда охват пальцами расширился в обе стороны – и выше к груди Рэн, и ниже к резинке ее трусиков.

– Да не очень, – ответила Рэн, прижимаясь спиной потеснее к Юми, полностью заполняя собой ее изгиб.

– Почему же? – спросила Юми, чиркая нижней губой по плечу Рэн.

– Потому что там не будет тебя, – ответила Рэн, беря руку Юми своей и вталкивая ее себе под резинку трусов.

Больше ни слова они не произнесли – ни тогда, ни долго еще потом. Рэн обернула вокруг себя Юми, как шаль. Когда та застеснялась, Рэн притянула ее к себе поближе, перевернулась лицом к подруге, к дружочку своему по переписке, к соседке своей по комнате, к своей Юми и принялась влажно целовать ее в губы. Они стащили с себя одежду и откинули ее ногами, скатились с узкой кровати, по очереди оказывались друг на дружке сверху, кусались и лизались, и прижимали друг дружку, и касались, и пробовали на вкус разные части друг дружки, каких прежде никогда не исследовали.

Когда Юми проснулась на стороне комнаты Рэн наутро, той уже не было. Простыни все еще пахли ею – бурбоном, и чаем, и сухим шампунем. Она переехала, как и обещала, а вскоре после этого уехала вообще. В тот день, когда Рэн села в самолет до аэропорта «Джей-Эф-Кей», перед Юми в классе выкатили женский труп – маленький и бледный, примерно ее ровесник. Ровесница Рэн. Впервые за все ее занятия медициной Юми отвернулась. Не от смерти, а от наготы молодой женщины.

* * *

Люди у человека в жизни – некая разновидность путешествий во времени; знать их, потом их терять – все равно что задерживать стрелки часов. Время между тем, когда Рэн и Юми расстались и снова отыскали друг дружку, – то время, в котором обе они стояли на паузе, – то время совершенно точно случилось. В нем были любовь, неудачи, окончания учеб, замужества, новые учебы, отпуска на пляжах с